Ева ушла, оставив кабинет открытым, а когда вернулась, накинула на шею клиентки пояс и задушила её. Как она с ней справилась? Без особого труда. Софья лежала расслабленная после процедур. А Ева кряжистая, с сильными руками и душой, полной злобы. Но она ошиблась. Судьба посмеялась над ней. Ева и не подозревала, что это была вторая жена её возлюбленного. А потом было поздно…
– Вот какая грустная история, – закончил Наполеонов.
– Ты был прав.
– В чём? – удивился Наполеонов.
– Помнишь, в самом начале расследования ты сказал, что если бы Софья не пошла в этот салон, то осталась бы жива.
– Да, припоминаю. И знаешь, мне всё-таки жаль Сафронкова.
– Сафронкова? – удивилась Мирослава.
– Ну да, в сущности, несчастный мужик! Вторую жену он выбрал похожей на первую, потому что на подсознательном уровне любил Софию и хотел, чтобы рядом была именно она, а не какая-то там Софья.
– Ну знаешь, – развела руками Мирослава, – у меня слов нет!
– А теперь один как перст, – словно не слыша её, продолжил Шура.
– Не надо было по бабам бегать!
– Грубиянка ты! – обиделся Шура.
– Но вообще-то она права, – заметил Морис.
Шура хотел что-то ответить, но не успел.
– Послушайте, мальчики, – обратилась Мирослава к Морису и Шуре, – вы когда-нибудь слышали о такой поэтессе, как Мария Моравская?
– Моравская? – переспросил Наполеонов и, подумав полминуты, пожал плечами: – Что-то не припомню такую.
– А я натыкался на её стихи в интернете, – ответил Морис, – и там даже была её краткая биография.
– И как тебе её стихи?
– Даже не знаю…
– Не впечатлили?
– На мой взгляд, они слишком женские, – ответил Миндаугас.
– Ещё один шовинист завёлся в моём доме, – фыркнула Мирослава.
– Нет, но… – смутился Морис.
Шура довольно хмыкнул.
– А что там было в её биографии?
– Только то, что она родилась в Российской империи, в Варшаве, то есть современной Польше, потом её семья переехала в Одессу, а повзрослевшая Мария перебралась в Санкт-Петербург, где занялась не только поэзией, но и политикой, придерживаясь социалистических взглядов. После революции перебралась в США. Новая родина не слишком-то пришлась ей по вкусу, но она быстро выучила английский язык и адаптировалась до такой степени, что стала указывать американцам на ничтожно малое количество свобод в их стране. Что не помешало ей публиковать и издавать в США свою прозу. Там же она вышла замуж за американского автора детективов. Супруги жили в Нью-Йорке, потом на Майями. А потом Моравская оказалась в Чили, став женой почтальона.
– Кого? – удивилась Мирослава.
– Почтальона.
– Странно.
– Что странно?
– С писателя на почтальона…
– И она ещё обзывает нас шовинистами, – ехидно заметил Шура.
Мирослава наградила его испепеляющим взглядом.
– А что я, – сразу пошёл на попятную Шура, – я в том смысле, что, может быть, ей надоел прохладный по темпераменту североамериканец, и она поменяла его на пылкого южноамериканца. Разве такого не могло быть?
– Как одна из версий сойдёт, – усмехнулась Волгина.
– Вот! А я хотя и не Мария Моравская, но зато у меня есть песня в тему!
– В тему? – в один голос спросили Морис и Мирослава.
– Да!
– Тогда пой!
– Гитару!
Морис и Мирослава сходили за гитарой вдвоём и вручили её распиравшемуся от гордости Наполеонову.
Пробежав пальцами по струнам, Шура торжественно объявил:
– Премьера песни «Целлюлит!».
Морис и Мирослава изумлённо переглянулись.
А Шура запел:
После завершения исполнения новой песни раздались бурные овации и оглушительный хохот.
Не смеялся только Дон. И то только потому, что коты, как высшие существа, сдержанны в проявлениях своих эмоций. И могут только снисходительно улыбаться.
Что и делал сейчас кот, положив свою мудрую голову на обе вытянутые лапы.
