Микель Женсана только рот раскрыл. Невероятно, но эта женщина не отвергала его, не считала букашкой, а ведь она-то была богиней. Он открыл рот, чтобы ответить: «Да, да! Где и во сколько? Я буду в первом ряду, я ваш самый восторженный поклонник». Он проглотил слюну и снова закрыл рот. И, опять открыв его, выпалил:
– А тот мужчина, он разве здесь не живет?
– Какой мужчина?
– Усатый.
– Кто, Арманд? – Она рассмеялась так, что это можно было понять как угодно. – Он просто мой менеджер. – Она посмотрела ему в глаза. – Opus сто Шуберта. Ты придешь на репетицию?
Ты покинул меня, Микель, потому что молодежь никогда не ценит родителей. Даже духовных родителей. До самой их смерти. Но с тобой этого не произойдет – я уверен, что то, что я расскажу, скорее всего, заставит тебя от меня отречься. Какими бы ни были твои чувства ко мне, не сжигай никогда эту тетрадь: в ней единственная моя связь с прошлым. Сейчас пришел черед рассказать тебе о дне, ставшем Шестой и Последней Большой Симфонией моего каталога. Или, точнее, о ночи. Ночь была очень холодная, морозная. Я возвращался с премьеры спектакля Бартры[165] в возвышенном состоянии духа и, поскольку было уже достаточно поздно, вошел в дом тайком. Я вслепую нащупал дверную ручку и в полной темноте начал медленно, как и подобает человеку моего возраста, подниматься по давно знакомой лестнице. Преодолев несколько ступеней, я краем глаза заметил полоску света. Он шел из библиотеки. Я вернулся назад. Действительно: тонкая линия света под дверью. В это время, ночью? Может быть, Микель снова сел за книги и больше не думает о Жемме? Чего я совершенно не ожидал, так это увидеть своего двоюродного брата, твоего отца, который, уронив голову на письменный стол, содрогался от молчаливых рыданий. Я несколько мгновений сомневался, как лучше поступить – молча закрыть дверь и посмотреть, какое у него будет лицо завтра, или подойти прямо к нему и сказать: «Послушай-ка, Пере, мать твою, что с тобой такое?» Мы с Пере уже много лет назад отдалились друг от друга. В особенности после Четвертой Большой Симфонии. Я не знал, что делать, и решил последовать своему первому побуждению.
– Послушай-ка, Пере, мать твою, что с тобой такое?
Похоже, он меня не расслышал, потому что продолжал рыдать, лежа на письменном столе. Тут уж ничего не поделаешь: на меня всегда производит тяжелое впечатление, когда мужчины плачут, и эти слезы заставили меня немедленно забыть о наших разногласиях. Я решил тихонько похлопать его по спине: «Послушай-ка, Пере, братишка, что случилось?»
Дон Пере Женсана, Беглец, встревоженно поднял голову. Сделав над собой усилие, чтобы перестать рыдать, он достал платок. Он был напуган моим появлением. И пожалуй, рассержен.
– Ничего.
– Ну да, конечно, ничего, да ничего хорошего. – Я сел в кресло перед письменным столом, то самое кресло, в котором обычно читал. Чтобы не сидеть без дела, я принялся набивать трубку, из тех, что лежали на столе. – Если не хочешь мне ничего рассказывать, то и не надо. Но если я могу тебе помочь…
– Нет, ты не можешь мне помочь.
– И как ее зовут?
– Хотел бы я, чтоб это были дела сердечные.
– Вот оно как… Серьезная, выходит, штука.
– Я разорен. Мне не на что купить новые станки, и я уже не конкурент Лозано.
– Ты уже давно так говоришь.
– Но теперь дошел до последнего предела.
– И что ты собираешься делать?
– Сбежать отсюда подальше.
– Сукин ты сын.
– Вот именно. А ты мне поможешь исчезнуть незаметно.
– Еще чего.
– Ты мне поможешь. Во имя нашей давней дружбы.
– Сукин ты сын. И вообще, в каком смысле сбежать?
– В прямом.
– В одиночку?
– Да. Только так я могу спастись. Я отложил деньжат и…
– Совсем один?
– Да. То есть нет.
– С кем же?
– С Марионой.
– С блондинкой из отдела сбыта?
– Ну да.
– А как же Мария?
– Мне жаль ее, но тут…
– И твой сын?
– Ну его к лешему. Он уже взрослый и ни разу не удосужился мне помочь.
Надеюсь, что ты не возненавидишь меня, Микель, но именно так твой отец и сказал.
– Послушай, Пере. Не буду я тебе в этом помогать.
– Нет, будешь.
– А не пошел бы ты, Пере.
