— Вероятно, это был туалет рядом с тем местом, где вы меня оставили. У меня есть все основания полагать, что именно через него мне и удалось покинуть капитул, потому как, направляясь сюда, именно через него я намеревался бежать. Благо, им уже давно никто не пользуется.
— Мне туда не пролезть, как и брату Экеру, — покачал головой каддарец, не выказав и тени брезгливости, — конечно, собственная жизнь дороже возможности искупаться в дерьме, но туалеты в капитуле делали специально так, чтобы максимально усложнить задачу тем, кто захочет через них войти или выйти. Через эту трубу с нашим телосложением не протиснуться, даже если обмазаться маслом. У этой троицы, впрочем, должно получиться.
— Оставим этот дерьмовый вариант напоследок, — судорожно рассмеявшись на собственной остротой, вмешался Максим, — ты не мог бы замолвить за нас словечко перед преподобным?
Каддарец презрительно скривил губы, по лицам же остальных явно можно было понять, что этот вариант они считали полнейшим безумием. Я и сам это прекрасно понимал, памятуя, с каким бесстрастным лицом Цикута наблюдал за тем, как с его недавнего друга Соломона живьем сдирают кожу. С другой стороны, если инквизитор еще не до конца обезумел, казнить остальных он не будет, поскольку добавлять себе врагов в лице их благородных и влиятельных семейств — это уже сверх всяческой меры. К спасению ордена казнь пятерых юнцов уже не имеет никакого отношения. Однако в этом я был совершенно не уверен.
— Я что-нибудь придумаю, — заключил я, — а теперь мне пора.
— Ты с НИМ говорить будешь? — с каким-то трепетом в голосе удивился Экер.
— Да, брат мой.
Казалось, они ни за что меня не отпустят, пока я что-нибудь не придумаю, но обошлось. Я понимал, что лучшим вариантом тут действительно был побег через туалет, поскольку договариваться с Цикутой — что играть с огнём. На что они вообще рассчитывали, покушаясь на его жизнь? Вероятно, надеялись таким образом возвыситься, когда всё уляжется. Впрочем, у них я этого так и не спросил. Через несколько минут я уже стоял в дверях приемного зала, где теперь обитался Августин, с замиранием в сердце наблюдая за выверенными движениями инквизитора, механически подписывающего одну бумагу за другой.
***
— Проходи, сын мой, садись, — тоном, близким к дружелюбному, приветствовал меня Августин.
Я так и поступил, в уме всё еще пытаясь придумать, какие же слова говорить этому человеку. Теперь я уже не был так уверен в том, что знаю, какие мысли бродят у него в голове, и не произойдет ли со мной того же, что и с преподобным Соломоном. Цикута же, облачившись в серую рясу, побрившись и подстригшись, выглядел подобно истому праведнику, но я-то знал: внешность его обманчива. Во взгляде его, тяжелом и почти непереносимом, виднелась подлинная натура человека, желавшего повелевать людьми, который превыше всего к тому же ставит собственную веру и собственное же этой веры понимание. Распробовав один раз всю полноту власти, не ограниченную почти ничем, он даже будто переменился, хотя заметить это было сложно, лишь по незначительным деталям. Разбросанные по столу письменные принадлежности, чернильное пятно на рукаве: всё то, что прежде контролировалось им с маниакальной старательностью. Некая правильность его действий и навязчивые ритуалы будто бы исчезли, и со стороны стало казаться, что передо мною и вовсе обычный человек.
— Я так понимаю, твой брат не пришел в восторг от моих решений?
Августин сформулировал это скорее как факт, нежели вопрос. Я был абсолютно уверен в том, что инквизитор состоит в очень плотной переписке как с Виктором, так и с отцом, и потому прекрасно осведомлен о настроениях моей семьи.
— Он, скорее, в растерянности. Кажется, договорённости с твоей стороны соблюдены не были, а сожжение приоров — чистое безумие. Ещё он полагает, что в скором времени и тебя постигнет та же участь.
— Ты и сам, как мне кажется, гадаешь, что же последует дальше? Император прибудет в город примерно через четыре дня, а до того он отправит приказ о заключении меня и всех, кто причастен к казни старейшин и членов малого совета ордена, под стражу. Затем, я полагаю, с войны будет выдернут преподобный Варфоломей, а после — учинён суд над всеми нами. Так ведь?
Я неуверенно кивнул, пытаясь понять, к чему клонит инквизитор. Августин либо совсем опьянел от власти, либо уверен в правильности своих действий, причем уверен небезосновательно. Я уже успел убедиться: Цикута совсем не дурак, и даже фанатичность его, порой кажущаяся совершенно бестолковой, таковой только кажется.
— Но ты не знаешь и ещё кое-чего. Старик Варфоломей, не далее как неделю назад умер в собственной постели, уснул лицом в подушку и уже не проснулся.
В глазах Цикуты читалось скрытое торжество, как будто он наслаждался каждым словом, произнесенным передо мной. Он выглядел подобно актёру, раскрывающему зрителю неожиданный для него поворот событий.
— А наш малолетний император, гуляя вместе с матерью по набережной Текрона, поскользнулся, упал в воду, да и захлебнулся.
