— Отчего-то мне кажется, будто в скором времени у тебя найдется теория получше. Убийцей окажется сам ректор или нечто в этом роде.
— Нельзя исключать и такую возможность.
Боль в животе, до той поры едва тревожившая меня, стала усиливаться, и мне стало тяжело сидеть. В «Эвридике» придерживались старых традиций, и можно было растянуться на ложе, передохнуть между сменой блюд. Сейчас мне как никогда хотелось именно этого, но кресло не позволяло развалиться и расслабиться, усиливая дискомфорт. Меня мучили сомнения и неопределенность, среди которых затесалась и эта сводящая с ума боль, и деться от всего этого мне было попросту некуда.
— Выглядишь совсем плохо, — заметив моё состояние, Альвин, наконец, стряхнул с себя задумчивый вид.
— Да.
— Пойдем, тебе нужно ко врачу. Я отправлю весточку в родительский дом, и они пришлют своего.
— Куда пойдем? Мне не стоит пока появляться у себя.
— Снимем апартаменты в какой-нибудь стабуле неподалёку.
Я не стал спорить, поскольку чувствовал себя очень и очень плохо, подсознательно ожидая повторения тех ужасов, что мне уже довелось пережить в безымянном постоялом дворе под Стаферосом. Альвин расплатился за обед и велел распорядиться насчет паланкина, но я уже ничего этого не видел и не слышал, целиком сосредоточившись на комке боли, поселившемся, казалось, на веки вечные в моём животе. Отрывочно помню, как мне помогали выйти и как усаживали в ложе паланкина. Альвин прибыл верхом, и потому весь путь до выбранного им места он ехал рядом, пытаясь разговаривать со мной, впрочем, безрезультатно, поскольку я уже совершенно ничего не соображал и лишь лежал, свернувшись в клубок и слабо стонал. В конце концов, я потерял сознание.
Ещё относительно недавно боевые инженеры империи именовались волшебниками, занимались непонятно чем и были крайне разобщены. Большинство из них, впрочем, не доживало до зрелого возраста, в силу непонимания того дара, которым их наделил Творец, остальные же, кому повезло выжить, предпочитали никогда не связываться с «волшбой». Системный подход к изучению природы наших способностей и окружающего мира позволил создать единственный в мире университет, занимающийся подготовкой специалистов в области военной инженерии, а также специалистов гражданских специальностей. И сегодня я с гордостью могу сказать, что за тридцать лет нашей работы мы смогли снизить смертность среди студентов с восьмидесяти процентов до тридцати пяти.
Клавдий Анний, заместитель ректора по работе со студентами.
Разум, как и в первый раз, возвращался ко мне частями. Боль затмевала собой весь мир, и я мог наблюдать за ним только через маленькую щёлку, приоткрывавшуюся мне время от времени. В этот раз, к счастью, всё оказалось далеко не так серьезно, как прежде. Я был молод и полон сил, и потому поправлялся на удивление быстро, а стараниями доктора, оказавшегося ахвилейским рабом, и вовсе смог подняться на ноги всего за пару недель. Альвин на эти дни забросил свои занятия, перевез часть своего скудного имущества в стабулу и занимался теперь своими поисками здесь, заодно контролируя весь лечебный процесс. Ахвилеец, домашний доктор семьи моего друга, тихо ругался на своём языке насчет моей глупости, которая едва не стоила мне жизни, отчего-то полагая, будто я совсем его не понимаю. Но ругался он в большей степени из сострадания, и потому я делал вид, будто ахвилейский мне неизвестен.
Помимо моего здоровья, беспокойство мне доставлял тот факт, что люди Августина со мной так и не связались. Прошло уже много времени, и я начал опасаться за всё планирующееся мероприятие и, в особенности, опять-таки, за своё в нём участие. Как я вообще мог чем-то помочь в этом деле, особенно теперь, когда я в третий раз оказался прикован к постели? Ответа на этот вопрос Цикута мне не дал, а его расплывчатые формулировки в письме наводили меня на мысль о том, что делать, в общем-то, ничего не придется. Я выступал в роли некой разменной монеты, скреплявшей сделку дома Кемман и Августина, который оказался теперь во главе целого мятежного капитула. Меня искренне удивляла не только безучастность императора, но и вообще, кажется, целой империи к внутреннему конфликту ордена. Но зная о связи отца с Августином, я подозревал, что не только моя семья может быть в этом замешана, но более того, в этой незримой борьбе участвуют многие великие и не очень дома империи. Бессилие и невозможность узнать ничего о настоящем положении дел вызывали у меня душевную боль, ничуть не менее сильную, чем боль физическая. Я мог поделиться этим только с Альвином, но он, как человек неизмеримо далекий от политики и общественной жизни, не мог полноценно об этом со мной поговорить. Его неудержимо влекла загадка убийств, способ, которыми они были совершены, и до всего остального ему не было никакого дела. Он часами и днями сидел за книгами, что-то писал и чертил, затем высказывал мне свои теории, видоизменявшиеся едва ли не ежедневно, опорой которым послужил мой случайный экскурс в историю греха.
