Почти не видясь с ординарными врачами лично, полагаю, он узнавал обо всех успехах и неудачах подопечных хирургов через сеть помогающих нам капсариев. Многие из них, видимо, подробно доносили ему обо всем происходящем. Я внутренне возблагодарил богов, что ни разу страсти не толкнули меня поучаствовать в паре заговоров, которые плелись вокруг Селина по ночам. Несколько раз побывав свидетелем подобных противных присяге бесед, я решительно отказался принимать в них участие – ни ненависти к начальству, ни честолюбивых замыслов сместить главу легионных медиков у меня не было. Для меня такие взлеты были заранее невозможны – в отличие от заговорщиков я не имел всаднического сословия. Нужный ценз в четыреста тысяч сестерциев, даже после щедрого подарка от Диокла, был недостижимой для Гельвиев суммой, а теперь, когда поредевшая семья оказалась разлученной всевозможными обстоятельствами, об это нечего было и мечтать. Да и если бы громадные средства нашлись, кто произвел бы меня в нужное сословие? Возможно, завтра Аквилея падет под штурмом и всем нам суждено погибнуть здесь уже в ближайшее время. Как некоторые могли всерьез думать о возвышении в столь смутных обстоятельствах, оставалось для меня загадкой.
– Благодарю тебя – я рад исполнять свои обязанности добросовестно – столь же официально, как поприветствовал меня минуту назад Селин, ответил я.
– Брось, Квинт – раньше у нас не было возможности откровенничать и завоевать доверие друг друга, но сейчас придется сократить этот нелегкий путь и уложиться в одну беседу. Как думаешь, это возможно?
Я задумался и неопределенно кивнул. Не понимая, чего он хочет от меня, интуиция подсказывала мне почаще соглашаться, чтобы быстрее отправиться отдыхать.
– Вот и славно – коротко улыбнулся Селин. – Знаешь какое письмо ушло вчера в Рим? Уже горели огни варварского лагеря, когда почтовый всадник вылетел из Аквилеи.
Я растерянно пожал плечами. Эта игра в загадки и странные вопросы, ответ на которые никак не мог быть мне известен, начинала все сильнее раздражать меня –сказывалась усталость.
– Как ты помнишь, главный врач третьего еще в прошлом месяце отправился говорить с предками – продолжал тем временем Селин. – В прошедший срок я выполнял его работу, хотя, признаюсь, границы все больше размылись – вместо двух легионов на весь гарнизон Аквилеи сейчас не наберется и одного. Кому впрочем, я это рассказываю – он махнул рукой. – Ты знаешь не хуже меня.
Я согласно кивнул. Ситуация уже давно была угрожающей и военная тактика подстраивалась под эпидемические обстоятельства куда сильнее, чем ожидало командование. Не было возможности дать отпор противнику – оставалось лишь укрываться за стенами города и отбиваться от редких, но опасных попыток штурма.
– Мне знакомо то, через что ты прошел – вдруг сказал Селин, строго посмотрев на меня.
Я удивленно поднял на него глаза.
– Да-да, смерть родных, гибель жены в родах, вместе с ребенком – моя жена тоже погибла. Много лет назад – сухо рассказывал главный медик. – Старые раны, это было уже очень давно – он поднял глаза к потолку, словно вспоминая что-то – да и вообще ты скажешь, будто у тебя-то все иначе, но я знаю – Селин говорил уже громче. – Я знаю, что это такое – потерять смысл. Не бояться смерти – искать ее. Выполнять свой долг, ждать неизбежного, мириться с судьбой – все это исповедуют стоики, не так ли? Но это лишь слова – разум ловко жонглирует понятиями и в прославлении силы духа пытается обрести утешение. Тщетно! – в жизни все иначе. Душа берет верх над разумом куда чаще – не так ли, Квинт?
Последние слова были произнесены им с булькающей хрипотой – спустя мгновение Селин сильно закашлялся.
Я молчал. Что я мог ему ответить? Если он говорил правду – он понимал мои чувства, должно быть, не хуже меня самого. А кто знает, быть может даже и лучше?
– Ты прав. Не отвечай. Я и без слов знаю твои мысли – не надо колдовства, чтобы понять эти чувства. Сейчас ты, быть может, даже раздражен, что все это говорит тебе чужой человек. Какое ему дело? Зачем он лезет в незажившие раны? Не так ли?
Наверное, ответ был написан на моем лице. Ожидав лишь короткого получения каких-нибудь скучных распоряжений, неожиданный поворот беседы застал меня врасплох. Утомленный разум мой на время стряхнул с себя пелену сна и теперь я внимательно слушал Селина, гадая, для чего он лезет ко мне в душу.
– Я не стал бы начинать такой разговор – ты прав, я человек чужой и не мое это дело. Вот только обстоятельства складываются таким образом, что пока Аквилея держится, мне следует позаботиться кое о чем. Быть может завтра нас всех зарежет орда дикарей, может падут стены или мор усилится пуще прежнего и утопит гарнизон в дерьме и блевотине – Селин поморщился от собственных слов. – Но пока этого не произошло, кто-то должен руководить врачами, капсариями и депутатами – всем этим проклятым валетудинарием, все больше походящим на атриум царства мертвых, чем на спасительный приют больных и раненых.
До меня начинала доходить нелепая на первый взгляд догадка, но я быстро отмел ее как невероятную.
