Попытка наскоком решить задачу простым прочтением пермских букв русским языком сразу потерпела неудачу. Феоне показалось, что он ухватил за хвост нечто важное в этой головоломке, но решение все время ускользало от него. Степанов принес четыре ослопные свечи и расставил их по краям стола.
– Ваня, – спросил у него Феона, – скажи, какими языками владел покойник?
От неожиданности Степанов едва не выронил свечу из рук.
– Не знаю, Григорий Федорович.
– Как начальник Посольского приказа, он, наверное, должен был знать иностранные языки?
– Наверно, должен… но мне об этом ничего не известно, – виновато промямлил Степанов.
Феона вопросительно посмотрел на Проестева, но тот в ответ только отрицательно покачал головой.
– Вспомнил! – радостно завопил Степанов, стукнув себя кулаком по лбу. – У нас в холодной сидит дьяк Посольского приказа Савва Романчуков. Он наверняка что-то знает. Позвать?
– Тащи сюда! – хором распорядились отец Феона с Проестевым, после чего с удивлением посмотрели друг на друга.
Многоопытный посольский дьяк был угрюм и мрачен, поскольку превыше всего ценил свое незапятнанное доброе имя и совершенно не понимал, за что вдруг оказался в застенке Земского приказа. Услышав вопрос Феоны, он скривил рот в подобии ухмылки и ворчливо проронил:
– Языками Петр Алексеевич точно владел, а какими, сказать не могу. Мы не были с ним близки. Скорее уж наоборот. Третьяков вообще мало кому доверял. Знаю только, что во времена царя Бориса состоял он секретарем при посольстве Афанасия Ивановича Власьева в Дании. А еще как-то слышал я от Варвары, жены Петра Алексеевича, что в юности с тремя другими недорослями послан был царем Федором Иоанновичем в Гейдельбергский университет. Значит, по всем правилам учил он там и древнееврейский, и древнегреческий, и латынь…
– Вот оно! Молодец, Савва Юрьевич! – воскликнул Феона, с размаху хлопнув ладонью по плечу дьяка. – Латынь! Конечно же, латынь!
– Понимаешь, Степан Матвеевич? – повернулся он к удивленному Проестеву. – Письма написаны на латыни. Одна беда. В языке этом я мало сведущ, а нам нужен искусник, который его по-настоящему знает!
– Ну, я знаю, – поглаживая отбитое плечо, заявил Романчуков, с неожиданно проснувшимся интересом разглядывая дознавателя. – А чего надо-то?
Монах улыбнулся и выразительно посмотрел на Проестева. Тот на мгновение задумался и кивком головы дал свое молчаливое согласие. Работа началась сразу, без долгих раскачиваний и объяснений. Савва Юрьевич оказался человеком сметливым и весьма просвещенным, однако и с его деятельным участием расшифровка оказалась делом далеко не простым. Прочтение одной только стефановской тайнописи затянулось далеко за полночь. Как и ожидал отец Феона, все письма оказались тайной перепиской думного дьяка с Московской торговой компанией. Много лет один из главных чиновников страны являлся лазутчиком и соглядатаем чужой державы, за мзду малую сдавая доверенные ему государственные тайны и потаенные замыслы. Преимущественно это касалось будущего английской торговли в России и непримиримой борьбы с противниками из Голландии. Но интересы коварных англичан, как выяснилось из переписки, были куда шире и опасней, чем это представлялось исходя из убежденности царского правительства, что Англия являлась единственным верным союзником России в Европе.
Одно из последних писем, написанных Третьякову, особенно заинтересовало отца Феону. Неведомый корреспондент сообщал думному дьяку буквально следующее: «Милостивый государь, как мы с Вами уже договаривались при личной встрече, с целью противодействия заключению всеобъемлющего договора между царским правительством и Голландскими штатами, грозящему ущемлением интересов английской короны, как в Московии, так и на путях, ведущих за ее пределы, нами принято решение задействовать означенного ранее Голема. Полагаем, что со своей стороны Вы примете меры, согласованные и подписанные Вами в известном документе. Да благословит Господь Вас и Ваши деяния. Ваш искренний друг, всегда готовый к услугам 007».
– Что скажешь, Степан Матвеевич?
Феона протянул Проестеву загадочное письмо. Изучив его, начальник Земского приказа только руками развел.
– Опять 007! Здесь полдюжины писем так подписаны. И кто такой этот Голем? Кто знает?
Савва Романчуков оторвал от разложенных на столе бумаг красные от усталости глаза.
– Когда шесть лет назад, – предался он воспоминаниям, – я с гонцом Еремеем Вестерманом ездил к цесарцам, то в Праге от жидовского попа, раввина значит, услышал сказку о глиняном великане, созданном для защиты ихнего народца. Каждые 33 года он возрождается из праха и малым злом творит большое добро, восстанавливая справедливость. Зовут же этого великана как раз Голем!
– Это каких таких жидов англичане собрались здесь защищать, когда у нас их отродясь не было? – возмутился Проестев, с размаху ударив кулаком по столу, отчего одна из ослопных свечей, стоявшая ближе к краю, подпрыгнула на пару вершков и свалилась на пол.
– Не горячись, Степан Матвеевич. Чего попусту ветер гонять?
Феона поднял погасшую свечу и поставил ее обратно.
