– Рассказы у меня с собой, – сообщила Сунита. – Я сегодня собиралась пообедать в одиночестве и продолжить правку, но мисс Кавита попросила составить ей компанию.
– Дайте их мне, пожалуйста.
Она пошарила в просторной матерчатой сумке и выудила оттуда папку. Красную папку. Я распределял свои рассказы по папкам разного цвета, в зависимости от тематики. Красный цвет соответствовал подборке рассказов о праведниках, обитающих в дебрях мегаполиса.
– Я не давал согласия на публикацию этих рассказов, – сказал я, проверяя, все ли тексты на месте.
– Но…
– Вы тут ни при чем, – успокоил я, – и к вам не может быть никаких претензий. Сейчас я напишу записку, вы передадите ее Ранджиту, и все будет в порядке.
– Но…
– У вас есть ручка?
– Я…
– Не нужно, – сказал я, доставая ручку из кармана жилета.
На последней странице последнего рассказа было всего две фразы:
Высокомерие – это внешнее проявление гордыни, заполняющей все вокруг своим «я».
Благодарность – это внешнее проявление смирения, внутри которого всегда найдется место для любви.
Этот листок вполне годился для записки. Я отделил его от остальных, переписал финальные фразы от руки на обороте предыдущей страницы и закрыл папку.
– Лин! – возмутился Дидье. – Ты совсем не пьешь! А ну-ка, спрячь свою ручку!
– Что ты собрался писать? – поинтересовалась Кавита.
– Если завещание, – сказал Навин, – то это никогда не рано.
– Раз уж ты хочешь все знать, – сказал я Кавите, – это записка для твоего босса.
– Любовное послание? – уточнила Кавита, отделяясь от стены и выпрямляя спину.
– Типа того.
Я написал записку, сложил листок и передал его Суните.
– Ну уж нет, Лин! – запротестовал Дидье. – Так не годится! Ты должен прочесть записку вслух.
– Что?
– Пока существуют правила, – пояснил он, – мы обязаны нарушать их при любой возможности.
– Для меня это уже слишком, Дидье.
– Ты должен озвучить записку, Лин.
– Это личное послание.
– Однако же написанное в публичном месте, – сказала Кавита и ловко выхватила листок из руки своей соседки.
– Эй! – вскричал я и попытался отобрать записку.
Кавита выскочила из-за стола и встала по другую его сторону, вне моей досягаемости. И своим хрипловатым, с глубокими модуляциями, голосом озвучила мое послание.
– Какая прелесть! – рассмеялась Кавита. – Я хочу сама передать ему записку, чтобы…
И тут ресторанный зал потряс вопль, сопровождаемый звуками бьющегося стекла и разлетающихся по мраморному полу осколков. Все головы повернулись в сторону главного входа. Там был Конкэннон, затеявший драку с несколькими официантами.
Впрочем, Конкэннон был не один. Вслед за ним в двери прорвались люди из банды «скорпионов». Я узнал громилу Ханумана и еще нескольких человек из числа бывших в пакгаузе в тот памятный для меня день.
Последним в дверях появился Данда, садист с усами ниточкой. Его левое ухо было скрыто под широкой кожаной повязкой.
У Конкэннона имелось «гасило» – свинцовый груз в кожаном мешочке с петлей на запястье, – и он не замедлил пустить его в ход. Удар пришелся по виску метрдотеля-сикха. Все видевшие это дружно ахнули, а женщины пронзительно завизжали.
Могучий сикх рухнул как подкошенный. Другие официанты кинулись к нему и попытались поднять, а Конкэннон наносил удар за ударом, сбивая людей с ног и рассеивая вокруг брызги крови.
«Скорпионы» продвигались по залу, опрокидывая столы и разгоняя перепуганных посетителей. Бутылки, стаканы и тарелки со звоном и треском падали на пол, по которому растекалось их содержимое. Стулья летали туда-сюда, отброшенные пинками дерущихся. Люди спотыкались, поскальзывались в пенных лужах и падали.
Кавита, Навин и я встали одновременно.
– Сейчас пойдет потеха, – сказал я.
– Отлично, – сказала Кавита.
Скосив глаза, я увидел, что в одной руке она держит за горлышко пустую бутылку, а в другой сжимает свою сумочку.
Ближайший к нам запасный выход был уже закупорен толпой. Позади нас был угол. Я быстро прикинул, что, если перегородить его столом, за ним смогут укрыться Дива и Сунита. Я взглянул на Навина, и тот понял меня без слов.
