– Изумительное зрелище! – сказал я. – Здесь всегда так?
– Я вчера впервые увидел, – улыбнулся Сильвано, торопясь вернуться к обожаемому учителю. – Решил тебе показать. Неизвестно, сколько это продлится – день, может, два? А потом исчезнет.
Когда мы с Сильвано вернулись на плато, рядом с Идрисом уже сидели Стюарт Винсон и Ранвей. Что там Идрис говорил? «Романтические юнцы, несчастные влюбленные, начнут рассказывать о своих душевных терзаниях».
Я не стал им мешать и отправился на кухню мыть посуду. Чуть позже пришли Винсон и Ранвей, которая тут же схватила полотенце и стала вытирать тарелки. Оплывшие свечи заливали кухню теплым желтым светом. Винсон замешкался в дверях, и Ранвей укоризненно обратила к нему холодный взгляд бледно-голубых глаз. Винсон бросился складывать посуду в шкаф.
– Между прочим, твое имя созвучно английскому слову
– Аэропорт мне больше нравится, – серьезно ответила она. – Но за объяснение спасибо. Кстати, я Карлу видела.
– И что?
– Я тебе все расскажу, только лучше с глазу на глаз. Давай выйдем?
– Ладно.
– Стюарт, мне надо поговорить с Лином, – заявила она, вручая юноше полотенце. – Освобожусь через двадцать минут.
Я вытер руки, и мы с Ранвей вышли из кухни к поваленному дереву, излюбленному месту для неторопливых бесед. Винсон остался мыть посуду.
– Я неправду сказала, – начала Ранвей.
– О чем?
– Карла ничего особенного не говорила, просила только передать, что вы с ней скоро увидитесь и что она верует, но каждый день – в разных богов, на всякий случай.
– Отлично, – улыбнулся я. – Так о чем тебе хочется со мной побеседовать?
– О Лизе, – со значением сказала она и напряженно посмотрела мне в глаза, опасаясь, что переступила черту дозволенного.
– Потому что твой друг тоже от передоза умер?
– Да, – ответила она и перевела взгляд на Винсона.
– Не терзайся, – сказал я.
Она обернулась ко мне:
– Мы с Лизой всего лишь один раз встречались, но ее смерть меня потрясла. До глубины души.
– И меня тоже. Ты, главное, держись.
– Как я выгляжу?
Она поправилась, щеки покрылись бледным румянцем, бледно-голубые глаза, словно лед, подсвеченный синим, были чисты и ясны. Пальцы больше не дрожали, а спящими котятами свернулись на коленях. На Ранвей была ярко-голубая футболка, мужской жилет и вытертые до белизны джинсы. Ни украшений, ни обуви. Овальное лицо, прямой нос, пухлые губы.
– Ты теперь просто красавица, – сказал я.
Она поморщилась – очевидно, решила, что я с ней заигрываю.
– Нет, я к тебе не подкатываю, – рассмеялся я. – Я уже связан навечно, в этой жизни и во многих следующих.
– Правда? Ты уже кого-то нашел после…
– И до, и после. Да.
– Ты с кем-то связан, как прежде?
– Да, как прежде – но иначе.
– Лучше?
– Да, лучше. И тебе тоже станет лучше.
Она снова посмотрела на Винсона, который неторопливо вытирал посуду.
– Мои родные в Норвегии – ярые католики. Для них мой друг олицетворял зло, поэтому я уехала за ним в Индию. Ну, чтобы независимость свою доказать.
– А что он в Индии делал?
– Мы в ашрам собирались, но как приехали в Бомбей, так больше никуда и не сдвинулись.
– А он здесь прежде бывал?
– Да, несколько раз. Это потом я поняла, что он сюда за наркотой ездил.
– И все равно ты его оплакиваешь, правда?
– Да, хотя я его не любила по-настоящему. Он мне нравился, и я о нем заботилась, как могла.
– А Винсон?
– По-моему, я в него влюблена. Я до сих пор ни в кого не влюблялась. Только я себя сдерживаю, а он надеется на ответное чувство. Просто я пока не могу…
– Ну…
– А как ты с этим справляешься? – умоляюще пролепетала она дрожащими губами. – Как ты понял, что вас связывают незримые узы?
Как я понял? Сейчас, когда гора отделяла меня от возлюбленной, я и сам задавался этим вопросом.
– Стюарт очень отзывчивый, – сказал я. – Он все понимает и даст тебе время. Вам торопиться некуда. Он уже счастлив.
– А может стать еще счастливее, – вздохнула она. – И я тоже. А ты часто вспоминаешь прошлое?
– Конечно.
– Правда?
– Это естественный процесс. Наш рассудок эмоционален. Главное – не превращать жизнь в воспоминания. Ты часто задумываешься о прошлом?
– Ага. Я его представляю как живого. Будто мы снова вместе.
– Знаешь, Идрис вчера сказал, что душу погибшего можно умиротворить, если принести к реке тарелку еды и оставить на съедение мышам и птицам.
– И что?
– Я точно не знаю, но вроде бы души, насытившись, продолжают свой путь.
– Ох, я сейчас на все готова, лишь бы не чувствовать, что он все время рядом.
Разговор об умиротворении я начал, чтобы утешить Ранвей, но она, внезапно осознав мучивший ее страх, задрожала и обхватила себя за плечи.
– Послушай, Ранвей, здесь неподалеку есть река. Давай соберем еды, оставишь тарелку на берегу. Твой друг любил сладкое?
– Да.
– Прекрасно. К ужину много сластей наготовили. Может, твоему другу понравится, и он оставит тебя в покое.
– Спасибо, я попробую.
– Не бойся, все будет хорошо, – сказал я.
– А ты медитируешь?
– Только когда пишу. А почему ты спрашиваешь?
