Как бы там ни было, у нее были друзья и последователи, но были и враги, те самые, которых связывала по рукам и ногам ее журналистическая деятельность.
Решение о ее высылке взволновало и возмутило алжирскую прессу и друзей. Несмотря на их протесты, решение, принятое в период междуцарствия, не было отменено во имя «сохранения престижа», и она выехала в Марсель.
В Марселе у нее вскоре истощились все средства и ей пришлось, еще не выздоровевшей, с незарубцевавшейся раной и с почти парализованной рукой, сделаться грузчиком в порту…
Высокая, прекрасно сложенная, она работала, одетая парнем, вместе с итальянцами и другими иностранцами, разгружала и нагружала трюмы морских гигантов и бедствовала, как бедствовал в те времена портовый рабочий народ.
Она жила жизнью, так чудесно описанной ею в «Тримардере». Она сама была тримардером, грузившим пароходы, и Димитрий Оршанов этого периода — живет ее собственной жизнью, ее собственными размышлениями.
«Волна жизни и веселья катилась по светлым каменным плитам мостовых. Богатства, появляясь из пыльных вагонов, нагромождались одно на другое, смешивая воедино свои цветные пятна.
Там были груды досок, пришедших с Севера, свежего бледного цвета со слезами розовой смолы, бочки серы из Агда с тонкими зелено-желтыми струйками в щелях сухих планок, мешки синеватой известки, бочки вина, окрашенные фиолетовым осадком, ящики с краской в порошке, запятнанные темным индиго, изумрудным зеленым, светлым шафраном, ярко-красные бочонки с суриком».
Грузчики выгружали, а вместе с ними и Изабелла Эбергард, все эти весьма тяжелые богатства.
«Они были одеты в голубое полотно, запачканное смолой и оливковым маслом, их торсы влиты были в белые и голубые матроски, пояс из красной шерсти, очень свободный, спадал на бедра.
Некоторые из них носили матросские береты, другие же надевали вылинявшие зуавские и спаиские шешии, африканское старье.
Теплый, уже порозовевший свет ласкал их мускулистые шеи и медную поверхность их разнообразных лиц, одних тусклых и неопределенных, других чистых и прекрасных.
Оршанов одевался теперь, как и они, и уже через месяц говорил их жаргоном, наполовину провансальским, наполовину
И этот приморский плебс, такой шумливый, такой сверкающий в своей мишуре, такой колоритный в своей выставленной напоказ бедноте, с крепкими запахами в теплом брожении плодородной почвы!..
И грузчики любили молодого, высокого, стройного товарища, называли его „русским“ и говорили о нем, что он „добрый zig“…»
Перед ней проходили все эти красочные типы набережной Жолист — и маленький Анри, голобедрый мальчуган «с профилем хитрой козы», поющий:
и ходящий колесом по каменным плитам, и араб Слиман, в пыли мостовой выводящий пальцем арабески, и простоволосые работницы в красных юбках, с передниками в цветочках, «как барышни», при проходе которых рабочие выпячивали груди. Испанцы, арабы, негры, французы и особенно итальянцы, все собою заполняющие итальянцы, вот мир, окружавший ее, описанный ею с горячей симпатией.
— Vengo, fils…
— Иди ко мне, сынок, — говорили этому стройному молодому рабочему черноволосые падшие девушки в портовых улицах, являющихся сплошными притонами, со своими почти голыми жрицами у порогов домов и в весело освещенных кабачках, с кровавыми драками, так похожие на другие описанные ею колониальные вертепы.
И площади, на которых «под легкими палатками из серого с красными полосами полотна ломились ларьки под тяжестью остро пахнущей и яркоцветной снеди: кровавые томаты, зеленый и красный перец, черные маслины, большой фиолетовый лук, изогнутые колбасы, жареная в оливковом масле золотисто-коричневая рыба с тонкими звездообразными ломтиками лимона, целые зелено-желтые на черных раковинах мулей лимоны, тяжелые кисти мускатного винограда бледно-медового цвета, легкие белые хлеба, черновато-гранатные вишни».
Рядом импровизированные кухоньки-очаги, на которых готовились сдобренные шафраном и перцем марсельские яства.
Полуголые рабочие бежали к фонтанам мыть руки и, суша их в воздухе на ходу, собирались у ларьков тесной, шумливой массой.
«И от всей этой проголодавшейся толпы поднимался под солнцем терпкий запах пота самцов».
