Но тут он вспомнил, что обещал подарить стихи Володе. Что же, писать еще раз? Столько слов! Таких длинных! Сочинить все это было, пожалуй, легче, чем написать…
Кашка подумал и аккуратно оторвал половинку письма со стихами. Маме он их и так расскажет, когда приедет. А это — Володе…
А утром, когда позавтракали, Кашка исчез.
Серафима ходила по лагерю и тихо рычала от злости. Больше всего она не любила, когда кто-нибудь из малышей пропадал из виду…
— Пусть уж лучше на головах пляшут, только чтобы у меня на глазах, — часто повторяла она.
Кашка никогда не дрался и на голове не плясал. Это было просто чудесно. Правда, в последнее время начал он где-то пропадать, но потом выяснилось, что он уходит с Володей, и Серафима успокоилась.
Однако сегодня он исчез один. Володю Серафима увидела на веранде первой дачи, а Кашки там не было.
— Слушай, где твой оруженосец? — раздраженно заговорила Серафима. — Целый час бегаю по лагерю, высунув язык. Не могу найти ни его, ни тебя. У меня по плану разучивание песни, а твой Голубев…
— Не говори так много слов, — сквозь зубы отозвался Володя. Он сидел на перилах веранды и зашивал покрышку волейбольного мяча. Иголка не хотела втыкаться в толстый панцирь и втыкалась в пальцы.
— Где Кашка? — повторила Серафима.
— Что я, на цепи его держу? У-ых… ф-ф-ф… — Он сунул в рот палец и с ненавистью уставился на иголку. Нитка выскочила из ушка.
— Дьявол тебя проглоти! — в сердцах сказал Володя.
— Меня? — возмутилась Серафима.
«Тебя — само собой», — подумал Володя, но вслух попросил:
— Вдерни мне нитку… пожалуйста.
— Ну тебя с ниткой!
Она пустилась дальше на поиски.
Конечно, Серафима не догадывалась, что и Володю встревожило исчезновение Кашки. Он проводил вожатую глазами и прыгнул в траву, проклиная бестолкового оруженосца, Серафиму, мячи, нитки, иголки и белый свет. Исколотый палец болел зверски. Покрышку Володя забросил в угол, а иголку забыл на перилах (потом на нее сядет Генка Молоканов, но это не входит в наш рассказ).
Кашку Серафима увидела неожиданно. Его и Мишку Зыкова вела навстречу Тося Крючкова. Она двигалась с суровым видом и держала мальчишек за воротники. Кашка шел покорно, только сопел, а Зыков лягал Тосю босыми пятками, возмущенно вскрикивал и хотел вырваться. Старался он зря: Тося была самой большой девчонкой в лагере. Посильнее многих мальчишек из первого отряда. Ростом с Серафиму.
— Получай, Сима, своих гавриков, — хриплым басом сказала Тося. — Дрались, понимаешь, в кустах, аж сучья трещали. Еле расцепила. Особенно вот этот, — она тряхнула Кашку. Голова у Кашки мотнулась.
— Спасибо, — вздохнула Серафима. — Ты их, Тося, пусти. Не сбегут сейчас… Ну, что скажете?
Кашка ничего говорить не собирался. Зато у Мишки слова рванулись, как барабанная дробь. Частые, горячие, убедительные:
— Серафима Павловна! Он как бешеный! Мы сидим, а он — раз! Мы сидим с Валькой, разговариваем, а он — трах! На меня! Как сумасшедший! Ни за что! Мы про него даже не говорили, сидим с Валькой на полянке у кустика, а он как выскочит! Трах по спине! Я думал, он играет, а он опять — раз! Изо всей силы, только мимо…
Столпившиеся вокруг свидетели подтвердили, что так и было. Кашка будто зверь набросился на невиноватого Зыкова.
— Я его отпихну, а он опять лезет. Я ему раз — прием! А он опять лезет! Он же драться не умеет, а сам лезет! — Честные Мишкины глаза смотрели без обиды и злости, было в них только удивление и жажда справедливости.
— Ладно, идите все, не мешайте, — решила
Серафима. — Мы тут с ним разберемся. Идите, идите…
Зрители и свидетели нехотя разбрелись. Мишка отошел на три шага и нерешительно затоптался. Не знал, относятся ли слова Серафимы и к нему.
Серафима приступила к допросу:
— В чем дело, Голубев?
Кашка повертел головой так, будто легонький воротник рубашки натирал ему шею. И промолчал, конечно.
— Ну?
Кашка проглотил слюну и стал разглядывать землю.
— Будешь ты говорить в конце концов? — сдерживаясь, спросила Серафима. — Что у вас случилось? Ты первый начал драку? Сам?
— Сам, — тихонько сказал Кашка.
Ну и ну! И это тихий, послушный Кашка Голубев, с которым не было ни забот, ни беспокойства!
— В чем же дело? — почти жалобно проговорила Серафима. — Была какая-нибудь причина?
Кашка подумал и нерешительно ответил:
— Была…
— Какая?!
Кашка прочно смотрел в землю.
— Может, он заболевший? — участливо спросил Мишка. Он был вполне доволен честными Кашкиными ответами и теперь уже сочувствовал ему.
Но Кашка не оценил такого благородства. Мрачно покосился на Зыкова.
— Ты сам заболевший…
Вот так и стояли они на широкой аллее, на самом солнцепеке и вели какой-то бесполезный разговор. И это наконец совсем разозлило Серафиму. Она опять взялась за Кашку:
— Клещами я из тебя слова тянуть буду? Или говори сейчас же, или… — Что «или», она еще не придумала и сбилась. — Или… Встань, пожалуйста, как следует, когда с тобой говорят! Разболтались совсем… Что ты за живот держишься? Стукнул он тебя, что ли, по животу?
— Не стукал я! — возмущенно откликнулся Мишка.
— Не, не стукнул, — подтвердил Кашка.
