- Об рельсу…
Мы замолчали. Нам впервые трудно было разговаривать. Павлик нехотя спросил:
- Тебе, наверно, все рассказали?
- Ага.
Я видел: ему не хочется рассказывать. Кому приятно говорить о своем поражении?
- Тетя Аня сильно плакала, - хмуро сказал я.
- Знаю… Беспокоилась.
- Думаешь, я не беспокоился? - сердито спросил я.
Павлик спокойно повторил:
- Я знаю. Но это же недолго. Завтра бы Милка все рассказала.
- Милка?!
Он даже вздрогнул.
- Милка? - сказал я. - Она знала?
- Ну… да, - кивнул Павлик. - Она же со мной была. До самой станции, до вагона. А ты думал, я никому, что ли, не сказал?
Такой был ветер в ту ночь… Наверно, раз в сто лет бывает такой ветер. С ног сбивал. А я шел. Я шел, чтобы правду узнать, а она…
- Что же она мне наврала? Я же ночью нарочно ходил…
- Она не виновата. Я ей велел два дня никому не говорить.
- И мне?
- Я ей просто сказал: «Никому». Ну, Владька, некогда же было!
- «Некогда»… - сказал я. - Ей, значит, можно было знать, а мне нельзя, да?
- Тебе же лучше. Тут бы из тебя все жилы вымотали: как, да что, да не знаешь ли… А так ты и по правде ничего не знал.
- Думаешь, проболтался бы, да?
(Конечно, молчать было бы трудно, когда видишь, как убивается Пашкина мать. Но он-то этого не знал. Как он смел во мне сомневаться?)
- Врешь ты, - сказал я. - Ты нарочно велел не говорить мне. Скажешь, не нарочно? Ну, скажи «честное морское».
Он молчал.
- Я тебе всегда все говорил, - с горечью сказал я. - А ты…
- «Всегда»… Что ты мне говорил?
- Все говорил! Как в ручей в овраге провалился, говорил! И как два патрона нашел! И как в тетрадке «кол» соскоблил, и как…
Я вдруг замолчал. Да, я открывал ему все свои тайны, но что это были за тайны! Подумаешь, «кол» в тетрадке…
Ну, а разве я виноват, что большой тайны у меня никогда не было? Разве бы я скрыл?
Мы оба читали одни и те же книжки - про людей, откровенных и надежных, как сталь. Мы оба знали одни и те же законы верности и чести. Оба знали, что в друзьях не сомневаются, не лгут, не предают их. Он нарушил закон.
- Предатель, - сказал я. И это был конец.
- Кого я предал? - спросил Пашка и, шевельнув ногой, сжал зубы. Наверно, от боли.
- Сам знаешь кого. Конечно, не ее, Милочку свою. Целуйся теперь с ней, с невестой…
- Заткнись, - внушительно посоветовал Павлик. - Думаешь, если нога болит, так я не встану?
- Встань, - сказал я и ощутил прилив ясного бесстрашия. Обида заливала меня. - Ну, встань, я не убегу. Не бойся, я маленький. Стукнуть можно, сколько хочешь. Думаешь, я тогда не скажу, что ты предатель?
- Слезки уже капают, - мрачно заметил Павлик. - Нюня. Правильно, что она не сказала тебе.
Слезы еще не капали, но были уже близко. Чтобы он не видел их, я ушел, захлопнув дверь, которую потом не открывал ни разу.
С этого дня мы стали жить порознь.
Каравелла больше не уходила в опасные плавания. Видимо, навсегда она осталась в скучной болотистой лагуне. Обрастали тягучими лианами мачты, ветшали паруса. Киль покрывался наростами из ракушек. Днище точили морские черви торадо.
Милка больше не приходила к Павлику. Может быть, он и с ней поссорился?
От скуки я взялся за Милкину книжку и прочитал всю. «Дюймовочка» мне не понравилась. А «Оловянный солдатик» понравился. Это была смелая сказка, хотя и с печальным концом. Я ее читал три раза. А «Дюймовочку» больше не читал - было почему-то грустно.
Иногда я думал о том, как все глупо получилось. Столько было хорошего, а потом один короткий разговор - и все. Разве так бывает, если настоящая дружба?
Но разве была не настоящая?
Временами казалось мне, что ничего не случилось. Особенно по вечерам. Я слышал сквозь тонкую стенку, как Павлик ходит по комнате, двигает поленья у печки, шелестит листами книги. В такие минуты я был почти уверен, что все можно поправить. Надо пройти через кухню, тихо потянуть на себя дверь. Она отойдет с жалобным скрипом. Павлик шагнет из полумрака и тихо скажет: «Пришел… Хочешь хлебушка?»
Наверно, так и надо было сделать. Надо было… А я сидел один в своей комнате и листал давно прочитанные книжки.
Однажды Павлик подошел к моей двери:
- Владька…
- Что? - откликнулся я, и сердце у меня подпрыгнуло.
- Ну, открой.
- Зачем? - капризно сказал я. Дурацкое упрямство подавило секундную радость.
- Просто так, - тихо сказал Павлик.
- «Просто так» делает дурак, - холодно сообщил я.
Павлик помолчал. Потом медленно спросил:
- Трудно, что ли, открыть?
- Мне мама не разрешает никому открывать.
Павлик постоял еще и зашагал к себе, шлепая по полу оторванной подошвой подшитого валенка. Потом я услышал, как он оделся и ушел из дома.
Я все еще стоял и смотрел на дверь, которую не открыл. Она была в желтых чешуйках облупившейся краски. По чешуйкам, неловко семеня, спешил вверх маленький серый паук.
Я вернулся в комнату, лег на кровать и отвернулся к стене. В доме было тихо и пусто.
…Через неделю Павлик с матерью уезжали. Не знаю точно, что случилось. Подруга тети Ани уступила им не то навсегда, не то на время маленький свой дом на соседней улице, а сама куда-то укатила.
Я стоял, прижавшись щекой к стеклу, и смотрел, как Павлик уезжает.
