Что я чувствовал? Шевельнулась вдруг непонятная жалость к побитому врагу, особенно когда увидел две его картофелины. Но радость была сильнее. Я вдруг сразу заметил, какой разноцветный вокруг день. Солнце блестело на светло-зеленой коре тополиных веток. Тротуары были желтыми от яркого света, а тени на них - фиолетовыми. А лужи были такими синими, что даже не знаю, с чем их сравнить.
А Павлик? Он отряхивал с колен снежные крошки и на меня не смотрел. Мне тоже было неловко. Что теперь делать? Мириться? А как?
А может быть, Павлик затеял драку не из-за меня? Может быть, у него с Ноздрей были свои счеты?
Больше всего я боялся, что Павлик уйдет. Повернется сейчас и зашагает прочь, будто меня и нет. Он умел так уходить - независимый, прямой, спокойный… Подойти к нему сам я тоже не решался. Подойдешь, а он и не взглянет.
Я отошел на несколько шагов, сел на корточки у края лужи и достал из портфеля кораблик. Он запрыгал по маленьким волнам на краю синей воды, сделал небольшой полукруг и резво побежал на середину лужи, которая разлилась от тротуара до тротуара.
Рядом со мной легла на воду тень, и я услышал голос Павлика:
- Мачты маленько неправильные. Надо повыше.
- Торопился, - хрипловато сказал я, не отрывая глаз от каравеллы. Я готов был согласиться с чем угодно, лишь бы Павлик не уходил.
- Ты переделай, - посоветовал Павлик. - Она быстрее будет бегать.
Я кивнул.
Кораблик метрах в трех от берега уткнулся бушпритом в мятую жестяную банку из-под американской тушенки. Желтый бок ее отсвечивал ярким золотом, а на нем, как зловещий знак опасности, чернела буква «U».
- Вот… - сказал я. - Как теперь переделать? Его не достанешь… - А сам подумал: «Ну, пожалуйста, не уходи!»
- Достанем, - отозвался Павлик. - Сейчас палку добудем какую-нибудь…
Но добывать палку не пришлось. За поворотом визгливо завыл мотор, и выскочила из-за угла полуторка. Это был лихой грузовичок, заляпанный грязью по самые стекла. Водитель решил с разгона проскочить громадную, на полквартала, лужу. На всем ходу взрезал колесами воду.
- Цунами! - крикнул Павлик непонятное слово.
По тротуару застучали вокруг нас грязные капли. Гребень взбаламученной воды оторвал ореховую каравеллу от банки и вынес к нашим ногам. Положил на борт. Но она, круглая, маленькая, упрямо, как ванька-встанька, поднялась, покачалась и встала прямо.
Павлик засмеялся, повернув ко мне забрызганное лицо:
- Ух какой ты разукрашенный!
- А сам-то!
Он поднял кораблик и протянул мне:
- Пойдем к нам, умоешься. А то Татьяна тебя пилить будет.
- Пойдем, - торопливо сказал я. - А что такое цунами?
- Большая волна. Когда на дне моря землетрясение или вулкан, она катит на берег и все разрушает. Корабли выбрасывает, города смывает.
- А-а… - сказал я.
Павлик был рядом. Никакие цунами были не страшны. Он сам сегодня обрушился на Ноздрю, как цунами.
Павлик жил теперь в пяти кварталах от нас, в крошечном домике, который стоял в глубине двора. Внутри все было как раньше: те же стулья с петухами, наша тумбочка, мишка на комоде. Только вместо круглой печки в углу белела плита с узкой дверцей.
На эту плиту, еще не остывшую с утра, Павлик поставил мои размокшие ботинки. Я следил с некоторой тревогой: помнил, как он спалил свои валенки. Ботинки у меня были новые: мама накануне получила их по ордеру.
Павлик притащил сковородку с макаронами. Чиркнул по слипшимся макаронам ножом - пополам. Потом, деловито работая вилкой, спросил:
- А чего этот гад к тебе пристает?
- Ноздря? А я не знаю. Он давно… Он, наверно, из-за карты…
И я рассказал, как отстаивал нашу карту.
- Ты ее принеси завтра. Ладно? - вдруг тихо попросил Павлик.
- Завтра?
- Ну да… Разве ты вечером не придешь? Завтра воскресенье как раз…
Я? Я, конечно, приду! Я прилечу! С картой? Значит, Павлик хочет, чтобы все было, как раньше?
Неужели можно сделать все, как раньше?
Наверно, можно… Конечно, можно, раз Павлик сказал.
- А сегодня нельзя?
Павлик вздохнул:
- Сегодня у мамы на работе буду весь вечер. Заставляет при ней уроки делать. Ругается…
Я начал натягивать еще сырые, но теплые ботинки. Потом я полувопросительно сказал:
- До завтра?
Не раздумал ли Павлик?
- Ты смотри обязательно приходи, - неловко попросил он. - А если завтра Ноздря полезет… А почему ты Дыркнабу не сказал, что он к тебе пристает?
- Дыркнабу?
- Ну да! Он же эту Ноздрю видеть не может. Он за тебя ему бы башку оторвал.
- Я… не знал… Павлик, а почему его так зовут - Дыркнаб?
- Не знаю. Знал, да забыл.
Я ушел. Я был уже за калиткой, когда Павлик окликнул меня:
- Владька! Постой!
- Что?
- Я знаю. Вспомнил. Его так еще давно прозвали. Он тогда хвастался, что знает, как по-немецки «мальчик». Ну, услыхал где-то. А мальчик по-немецки - «дэр кнабэ». Ну, вот его так и стали дразнить. А потом это переделалось в Дыркнаба… Ну, ты смотри приходи.
Я кивнул. Я знал, зачем он догнал меня. Плевать ему было на Дыркнаба. Он хотел убедиться, что я обязательно приду.
