— Это же твой дом!
Верховский минуту молча смотрел мне в глаза.
— Вот оно что-о, — протянул он наконец. — Вот что он тебе наплел…
Неловко завозился на полу, пытаясь сесть поудобней.
— Нет, Ира, — сказал он. — Это не мой дом. Это его дом. Весь поселок его.
Подумал и тихо резюмировал: — Это очень плохо. Это значит, что сюда никто не придет. Вот так.
Посмотрел на меня и тревожно позвал:
— Ира! Ира! Слышишь меня?
— Слышу, — ответила я.
Ощущения мои были странными, но в общем приятными. Временами я проваливалась в серое безлюдное пространство, и перед глазами развевалась какая-то рваная пелена. В этот момент меня переставал колотить озноб и не беспокоила онемевшая рука. Я бы с удовольствием осталась в том мире, но голос Верховского доставал меня оттуда и заставлял возвращаться назад, в реальность, где было столько проблем и неприятностей!
— Ира!
— Я слышу, — откликнулась я и открыла глаза.
— Помассируй свою руку.
— Зачем?
— Так надо. Ну, давай, давай, моя хорошая, разомни плечо. Вот так, вот умница…
Я покорно делала все, что требовал это странный человек. Хотя какая разница, отвалится моя рука до того, как я умру, или после того?
Странно, что меня все еще мучает любопытство. Странно, что меня вообще что-то мучает. Скорее бы все кончилось. Нет, об этом лучше не думать. Очень страшно.
— Расскажи мне все, — попросила я.
— Он убил Юрку, — с яростью ответил Верховский. И я поняла, что его это мучает больше всего. То, что убийство Казицкого останется безнаказанным. Вот глупый! Его самого тоже убьют, разве не ясно?
— За что?
— За камень.
Я прижалась виском к холодной стене.
— Ира, отодвинься. Не прислоняйся к холод…
— Мне так легче, — перебила я. — Расскажи мне все по порядку. Кто он? Ты давно его знаешь?
Верховский тяжело вздохнул.
— Он актер, Ира. Хороший актер. Я знаю его очень давно. Лет пятнадцать, не меньше.
— Откуда?
— Он учился у моей мамы. На ее курсе. Моя мать — актриса.
— Данилевич? — спросила я.
— Данилевич — это фамилия моего отчима. А маму ты наверняка знаешь под се девичьей фамилией.
И Верховский назвал мне актрису, которую когда-то знала вся страна. Великую актрису.
— Это твоя мама?! — поразилась я. И даже оторвала голову от стены, чтобы получше разглядеть собеседника: нет ли родственного сходства.
Сходства не было.
— Я тебе завидую! — сказала я искренне и снова прижалась виском к стене.
— Чему? — спросил Верховский безнадежно. — Ты думаешь, что это счастье — быть сыном актрисы? Господи, да если бы не Юркина семья, просто не знаю, во что бы я превратился!
Он тяжело вздохнул и продолжал.
— У Юрки была хорошая семья. Интеллигентная. И мне нравилось, что они… дружат, что ли… Не знаю, как сказать. Но почему-то мне было легче общаться с Юркиными родителями, чем со своими. Я, можно сказать, у Юрки жил.
— И твои родители тебе это разрешали?
— Да они просто ничего не замечали, — спокойно ответил Алик. — Актеры! Вся их жизнь — это драмы, трагедии, фарсы… А я не вписывался, скучный был. Как-то раз Юркина мама позвонила мне домой и предупредила, что я останусь у них ночевать. Я сам попросил ее позвонить, чтобы мама разрешила. Она у меня натура артистическая, иногда взбрыкивает… А мама удивилась и спросила: разве Алик у вас? Представляешь, она даже не заметила, что меня дома нет!
Алик рассмеялся, но как-то невесело.
— Потом Юркин отец отвел нас во дворец пионеров. Были раньше такие организации для детей. Юрка рисовал хорошо, вот отец и решил его пристроить в соответствующий кружок. А я следом увязался, хотя рисовал не очень здорово. Все считали нас братьями. Мы с ним были как сиамские близнецы, не разлей вода. Вместе в школу ходили, вместе возвращались. В кино бегали. Тогда показывали старые трофейные американские фильмы про индейцев, мы их обожали. Гарнизон осажден в своей крепости, запасы воды на исходе, и в самый последний момент на экране появляется титр: «Ура! Подоспела морская пехота Северо-американских Штатов»!
— Немые фильмы? — удивилась я.
— Представь себе! Ты, наверное, ни разу такой фильм не видела.
Я пожала плечами. Конечно, не видела! Кому нужна такая древность!
— Есть в них своя прелесть, — попенял мне Алик. — Впрочем, ты маленькая, тебе не понять… Вот так мы и жили. До семи лет.
Он замолчал.
— А потом? — спросила я. И тут же попросила:
— Ты говори, а то меня куда-то затягивает. Не хочу уходить, не дослушав. Мне интересно.
— Куда уходить? — спросил Верховский испуганно, и глаза у него стали круглыми. — Ирка, не смей! Слушай меня!
— Говори, говори, — пробормотала я.
— Ирка!
— Да слышу я, вот пристал! — разозлилась я.
— Хорошо, — немного остыл Алик. — Слушай. Хотя осталось рассказать немного. Мои родители в конце концов разошлись, разменяли квартиру и разъехались. Отец уехал в город-герой Ленинград, где его след благополучно потерялся, а мать снова вышла замуж. И родился Эдик.
— Ты, наверное, очень переживал? — спросила я и прижалась виском чуть ниже. Старое место сильно нагрелось.
— Переживал? — удивился Алик. — Да я на седьмом небе был! Отчим оказался классным мужиком. Он со мной столько возился, столько хорошего мне дал! Мы с ним подружились.
