Но ее взгляд был прикован к входу в небольшую палатку, где хранились великие тайны. Судьба миллионов людей могла зависеть от того, что хранилось внутри этой маленькой неприметной палатки. Как будто подталкиваемая неведомой силой, Мириам помимо воли стала двигаться к входу. Девушка проскользнула внутрь, и на ум пришло отдаленное, но тревожное воспоминание: один из древнегреческих мифов, которые прочитала в детстве. О женщине по имени Пандора…
Мириам осмотрелась. Это был, как и казалось снаружи, небольшой, скудно обставленный шатер. Возле входа стоял прямоугольный стол из кедра, вокруг него — несколько стульев, некоторые с поломанными ножками. Сверху свисала бронзовая масляная лампа, привязанная веревкой к изъеденному, поддерживающему центр шатра столбу.
Мириам медленно подошла к столу и замерла, сердце в очередной раз учащенно забилось. На полированной поверхности стола были разбросаны военные документы на различных языках. Это было потрясающе! Она увидела бумаги на французском и итальянском, но остальные, казалось, были написаны витиеватым шрифтом, в котором она интуитивно узнала византийский греческий. Также на столе была разложена большая пергаментная карта, на которой относительно точно были обозначены границы Палестины, Сирии и Египта. В карту были воткнуты разноцветные гусиные перья — Мириам догадалась, что они, скорее всего, указывают на расстановку сил вражеской армии крестоносцев.
Мириам почувствовала, как одновременно ликует и волнуется сердце. Здесь — кладезь информации, которая может иметь решающее значение в военных планах франков. Но она не солдат и не может оценить, что на самом деле представляет первостепенную важность. А время работает против нее.
Мириам понимала, что и так слишком долго испытывает судьбу, поэтому решила схватить хоть что-нибудь, лишь бы привезти документы полководцам Саладина. Остается лишь надеяться, что ее трофей будет иметь стратегическое значение. Взгляд ее упал на кипу пергаментов на французском языке, и она ощутила, как тревога перерастает в страх. У нее не было времени читать документ полностью, но и мимолетного взгляда было достаточно.
Мириам свернула бумаги в трубочку и сунула под свою длинную паранджу. Осторожно подошла к входу и выглянула наружу. Никаких признаков присутствия посторонних солдат, но ее страж уже начал нервно прохаживаться перед уборной. Когда он на мгновение повернулся к ней спиной, Мириам выскочила из палатки и молнией бросилась к тыльной стороне уборной.
Сердце дико колотилось в груди, разум отказывался понимать, что ей удалось осуществить настолько плохо спланированный и глупый шаг. Когда она быстрее ветра неслась к зловонным выгребным ямам, которые казались ей желаннее, чем райские сады, девушка поняла, что улыбается под паранджой подобно школьнице.
Впервые за многие годы Мириам почувствовала себя живой.
Маймонид осторожно ступал по песчаным берегам Акры, стараясь не набрать в кожаные сандалии серого прибрежного ила, но все его попытки претерпели неудачу. В молодости он и внимания не обратил бы, если бы мелкая галька натерла ему ноги. Но в преклонном возрасте даже такое незначительное раздражение вызывало воспаление его дряблых мышц.
Морщась от нарастающего раздражения, раввин взглянул на Уильяма, непринужденно шагавшего рядом с ним. Ба! Однажды юноша узнает, насколько драгоценен в жизни повседневный уют, если с годами удобств становится все меньше и меньше. Разумеется, при условии, что воин проживет достаточно долго, чтобы испытать разрушительную силу старости.
Маймонид почувствовал сожаление при мысли о том, что молодой человек погибнет, — а его ли это удел? Перед внутренним взором раввина предстала печальная картина: красивый рыцарь лежит на залитом кровью поле боя, его сетчатая кольчуга разрублена беспощадным ударом ятагана. Подобный конец ожидает каждого, кто посвятил свою жизнь служению богу войны, и обычно Маймонид не испытывал сострадания (даже как врач) к тем, чья миссия заключалась в том, чтобы убивать и быть убитым.
Но за несколько дней раввин хорошо узнал этого молодого человека и понял, что он совсем не похож на вражеского воина, каким его обычно представляют. Уильям не был ни жесток, ни высокомерен в отличие от большинства франков, с которыми, к огромному огорчению, Маймониду пришлось встретиться в лагере варваров. Этот рыцарь был совершенно другим по своей натуре — учтивым, добрым и справедливым, но при этом Маймонид собственными глазами видел — еще в их первый день в Акре, — насколько опасно гневить Уильяма. Рыцарь оказался начитанным человеком, он цитировал Библию и высказывания некоторых классических греческих философов. Это было удивительно вдвойне, учитывая, что большинство франков с трудом грамотно разговаривали, еще меньше — умели писать и читать.