Сергей Иванович Кряжимский, патриарх и энциклопедический справочник нашей редакции, тут же, как только я отяготила жизнь юноши непосильной работой, вызвался ему помочь, но исключительно в словесной форме.
— Ты, Рома, сначала постарайся узнать как можно больше не про само якобы убийство, а именно про убитого — сказал он. — Это как раз та тема, на которую мало обращают внимания СМИ, но если повезет, можно будет накопать кое-что любопытное. Покопайся в наших икс-файлах, вдруг что-то есть на этого Будникова. Побольше мелочей: где жил, чем занимался, семейное положение, ну и все такое прочее. Понял?
— Ага, — неуверенно ответил Ромка, покосился на меня и тряхнул головой, наверное, стараясь привести этот прибор в думающее состояние. После игры в уродливых монстров это просто необходимо.
— А кто он такой, этот Будников? — зевнув на середине фразы, спросила меня Маринка, прикрыла рот и опустила голову.
Она сидела за своим столом рядом с дверью моего кабинета. На столе перед ней лежал красочный журнал из породы «Космополитена» или «Каравана историй», и она, не скрываясь, перелистывала все это великолепие, выбирая себе по вкусу то ли историю, то ли вечерний гардероб.
— Гоблин какой-нибудь, — самой себе ответила Маринка, снова зевнув, отчего фраза прозвучала как-то растянуто и потому смешно.
— Я видел по ящику в буфете, когда выходил вниз, — высунулся из-за монитора Ромка, — Будников был в пиджаке и с галстуком. Не похож на гоблина.
— Гоблин — это состояние души, а не форма одежды, — наставительно произнесла Маринка. — Известный профессор Любищев всю жизнь ходил, как будто его только что с дачи привезли, а был ученым мировой величины.
Ромка вздохнул, но сдаваться не собирался.
— Ну, понял, типа, не по одежке, — пробурчал он, — а по уму. Этот Будников все равно не тянул на гоблина, говорили, что он закончил МГУ, а настоящие гоблины если и учились на кого-нибудь, то только или на штангиста, или на боксера. Ну, на шофера еще.
— Любопытно, однако, — пробормотал Сергей Иванович, отрываясь от монитора своего компьютера, — а что делал выпускник МГУ у нас в Тарасове? Он приехал в командировку? А тогда по какому делу?
— Понятия не имею, — ответил Ромка, — по ящику этого не объясняли.
— Так давай узнавай быстрее, мы все ждем, — подтолкнула я его и вернулась в свой кабинет.
Я закурила, постояла у окна, посмотрела на часы и решила, что, видимо, пора выпить кофейку в дружной компании, а иначе грусть-тоска зажует меня насмерть.
Не то что слишком уж скучный денек выдался, но какая-то лень явно витала в атмосфере. Работать не хотелось, переживать — тем более, а если уж совсем честно признаться, то я за закрытой дверью кабинета сама, зевнув пару раз, заразившись дурным Маринкиным примером, подумала, что если не взбодриться, то высшее руководство газеты «Свидетель» в моем милом личике будет иметь слишком уж заметный сонный вид.
Придумав такой очевиднейший способ вновь обрести рабочую форму, я вновь подошла к столу, посмотрела на свою наполовину выкуренную сигарету с изогнутым черно-серым цилиндриком пепла и аккуратно, чтобы не уронить этот самый пепел, положила сигарету в пепельницу. Пусть еще подымит, если у нее будет желание, а я пока попрошу Маринку о кофе.
Открыв дверь кабинета, я сразу же встретилась глазами с Ромкой, снова высунувшимся из-за монитора.
— Ольга Юрьевна, а вы помните, в прошлом году вывалился из окна один крендель? Ну прямо у себя из дома и еще записку оставил непонятную?
Не помните?
— Фамилия у этого кренделя была? — спросила я, пытаясь ненавязчиво привить мальчику навыки четкого изложения.
— А как же. Джапаридзе, — ответил Ромка.
— Это когда он упал на крышу летней палатки, и она вся рухнула в витрину бутика? Витрина разлетелась к чертовой матери, — уточняюще заметила Маринка, — показывали еще по телевизору осколки какой-то огромной вазы или банки, в нее попали стойки палатки, и она того… крякнула и на мелкие кусочки.
— Банка стояла в витрине? — вяло спросила я. — Не смешно. Или в бутике продавали соленые огурцы?
— А я и не смеюсь, — Маринка потянулась, хрустнула суставами и сказала:
— Ух ты, смазки, что ли, не хватает? Я сказала «банка», потому что банка — это тара для хранения продуктов. А горшок был такой же тарой, только древнегреческой. Или древнеримской.
— Это амфорой называется, скорей всего, — заметил Сергей Иванович, — я тоже припоминаю тот случай. Амфора была не очень древняя, склеенная по кусочкам, и на пользу ей это попадание не пошло.
— Сваргань кофейку, — попросила я Маринку.
Та кивнула и, нагнувшись, вытащила кофеварку, до этого стоящую под столом на подкатной тумбе.
— Я тоже чувствую, что пора, — сказала она, — циклон несется.
— Ага, сонный, — подтвердила я.
— Ольга Юрьевна! — ноюще позвал меня Ромка.
Он встал со стула, наверное, чтобы лучше меня видеть, и на лице его была написана такая обида, что мне стоило больших трудов не улыбнуться.
Потом все же, немного подумав, я улыбнулась.
Мне это идет.
— Я здесь, — призналась я Ромке, ожидая продолжения.
