— Хорошо мы их помяли. Рябого в райцентр увезли. Говорят, у него сломаны челюсть и нос. Ну и еще что-то там, я уже не помню. Вальку сломали палец. Нечем теперь будет в носу ковырять. А так — синяки и ушибы. Ничего, в общем, страшного. — Геня улыбнулся и, прикрыв глаза, слегка покачал головой. — А хорошая была драка, — сказал он. — Давно я так душу не отводил.
— Да уж, — нехотя подтвердил Алик. — А что с этим… с бешеным? Ну с тем, который на Рябого кинулся?
— С Леней Розеном, что ли?
— Ну да.
— Все в порядке. Я его потом спрашивал, зачем он это сделал. Так он и сам толком не знает. Злость, говорит, накатила. Надоело на эти фашистские морды смотреть. Молодец пацан. Тощий, но жилистый. — Геня как-то неопределенно усмехнулся и спросил: — Кстати, ты замечал, какое у него лицо?
Алик припомнил лицо Розена. Оно было тонким, как у девушки, и большеглазым. Даже странно, как это человек с таким нежным личиком смог так смело ринуться в бой.
— Ну и какое у него лицо? — спросил Алик.
Боровский подумал и сказал:
— Эффектное. Как у киноактера. Он, оказывается, в театральное поступал. В Щукинское училище. Но его не приняли. Сказали, что у него проблемы с шипящими.
— С чем? — переспросил Алик.
— С шипящими, — повторил Геня. — Это такие звуки. Он их плохо произносит. Так он теперь над ними работает по специальной системе. После армии опять поступать будет.
— Сам-то он цел? — спросил Алик.
Боровский кивнул:
— Да. Только пальцы себе ободрал об рожу этого ублюдка.
— По-бабски дрался, — неодобрительно заметил Риневич.
Геня пожал плечами:
— Ну и что? Какая разница, как драться? Главное — победить, на то она и драка. — Боровский с усмешкой глянул на друга: — Ты вот тоже не совсем честно кулаками махал. Я даже подумал, уж не взбесился ли ты.
— Это когда?
— Когда ты прыщавого после Розена добивал.
Алик поморщился:
— Эту мразь вообще убить мало.
Геня хотел что-то возразить, но тут за дверью палаты раздались голоса и шаги.
— Врач идет, — быстро сказал Геня. — Помни, что я тебе говорил: никакой драки не было. Ты просто споткнулся и упал, понял?
— Угу. А это… не слишком глупо?
Геня махнул рукой:
— Да какая, к черту, разница. Им и самим выгодно это дело замять. Так что любое объяснение примут. Главное, стой на своем и про драку ничего не говори.
Геня шагнул к угловой кровати и юркнул в свою постель.
Председатель совета директоров МФО «Город» (и, как его называли журналисты, главный финансист акционеров компании «Юпитер», которую возглавлял пребывающий ныне за решеткой Генрих Боровский) Антон Павлович Ласточкин с раннего утра пребывал в дурном расположении духа. И не только духа, но и тела. Вечером предыдущего дня ему довелось присутствовать на юбилее одного очень старого и очень уважаемого человека. Ну и, конечно, пришлось выпить.
Начиналось все со здравицы в честь юбиляра, которую Ласточкин произнес экспромтом и в рифму («Тостующий пьет до дна!» — орали гости). Затем юбиляр вдруг захотел выпить за Антона Павловича (гости мгновенно переориентировались и теперь уже заставили выпить до дна «тостуемого», каковым на этот раз оказался Ласточкин). А там уже закрутилось и завертелось — бокал за бокалом. И так до полного помутнения сознания, чего Антон Павлович практически никогда себе не позволял.
Еще вечером, добираясь домой, он был крайне недоволен собой. Сквозь дурман и пьяный кураж в хмельной голове вертелась вполне трезвая мысль: «Тони, ты напился как свинья. Завтра тебе будет стыдно и плохо». Ласточкин пытался заглушить упреки внутреннего голоса залихватской песней, но ему это плохо удавалось. Уж так устроено в природе, что за все вечерние и ночные удовольствия приходится расплачиваться утром. Вот и на этот раз внутренний голос не обманул Ласточкина. Утром Антону Павловичу было так плохо, что и словами не опишешь.
Едва открыв глаза, он снова их закрыл, не выдержав яркого света, бьющего из окна. Лоб и виски готовы были взорваться от боли, а десна и язык высохли и распухли, как будто он сорок дней бродил по пустыне без капли воды.
Будучи человеком волевым, Антон Павлович заставил себя подняться с постели. Но лишь для того, чтобы добраться до бутылки с ледяной кока-колой и крана с холодной водой. Освежившись, Ласточкин почувствовал себя немного лучше.
Едва он перевел дух, как в дверь позвонили.
Антон Павлович натянул махровый халат и, слегка пошатываясь, подошел к двери. Выглянув в глазок, он увидел женщину средних дет со скучным, ничего не выражающим лицом.
— Кто там? — морщась от боли, спросил Ласточкин (каждое сказанное слово отзывалось у него в голове мощным набатом).
— Вам повестка! — ответила невыразительная женщина. — Получите и распишитесь.
«Какая еще, к чертям собачьим, повестка?» — недовольно подумал Ласточкин и, секунду поколебавшись, открыл дверь.
— Вы Ласточкин? — спросила женщина, окинув его опухшую физиономию хмурым взглядом.
— Он самый, — проворчал Антон Павлович. — Ну и где ваша повестка?
