– Война… я не хочу войны!.. Божественная супруга… опять война… я не хочу войны… – Богдо-гэгэн задрожал, как в сильном ознобе. Эхе-дагини вскочила, бросилась к нему, прижала его голову к груди, гладила, утешала. Владыка уже бился в истерике. – Дорогая… я не хочу, не хочу больше войны!.. Война жестока… столько крови… о, я плачу, плачу… простите, великий хаган… дорогая, дай мне водки!.. Дай… мне… водки…
Эхе-дагини безмолвно глянула на раскосого прислужника в черном дэли с золотым вышитым драконом на спине. Тот проворно плеснул в рюмку еще «Смирновской». Эхе-дагини сама бережно поднесла рюмку ко рту мужа, и владыка выпил ее, как лекарство, разбрызгав по парче курмы для торжественных приемов, по подлокотникам трона, по узорному ковру под ногами.
– О… о… горячо… сейчас станет легче…
Супруга вложила в клацающие зубы мужа кусочек сдобного хвороста. Он зажевал сладкое тесто, его руки тряслись, лицо колыхалось, на лбу выступили блестки пота. Он не хотел войны. Он очень не хотел войны.
– А ваши… ваши планы, главнокомандующий?..
– Мои планы? – Унгерн сверкнул белыми, выпученными глазами. – Соединить дракона с двуглавым орлом. Объединить под вашим началом, Богдо-гэгэн, все монгольские народы. Создание большого мощного государства в Центральной Азии. Его столица – в Тибете. Да, скорей всего, в Тибете. Восстановление в Китае династии Цин, под крылом которой монголы процветали, а значит, будут процветать. Далее – союз с Японией. Далее…
Богдо-гэгэн замер. Эхе-дагини, сама подавшись к столику, налила вторую рюмку водки. И тоже замерла, напряженно слушая.
Прислужники застыли, будто восковые.
Доржи улыбался, как Будда. Его обритая голова с черно-сизым налетом чуть отросших волос медно поблескивала в свете свечей в шандалах, масляных светильников и электрической люстры.
– Далее – поход на Запад. На Россию. Вместе с военными силами Японии – большой поход на Москву. Затем на Питер. Затем в Европу. Мир будет наш.
Ножка хрустального бокала наконец-то хрустнула в судорожно сжавшихся пальцах барона.
– Повторение пути Чингисхана? – Змеиные губы Эхе-дагини побледнели.
– Вы же верите в воплощения, о Небесноликая.
Доржи сунул руку в карман синего дэли. На мгновение Унгерну показалось, что Доржи сжимает в кармане револьвер.
Эхе-дагини, неотрывно, как на змею, глядя на барона, безмысленно, медленно, как сок фэйхоа, выпила водку, налитую для живого Будды.
Если добрый мужчина или добрая женщина опьянят себя сомой или иным напитком, вызывающим видения, они вступают в мир, откуда может не быть возврата.
Смотрите все на меня!
Никто на меня не смотрит.
Не глядите на меня: обожжете зрачки!
Так и едят глазами.
Человек живет среди людей. Я бы хотел жить среди богов! Да не пускает меня туда пока… кто? Может быть, Тот, Кого Нет?
Я есть. Я есмь. Я был тевтонским рыцарем; я был православным офицером; я стал монгольским цин-ваном. Я уже почти Будда.
Но если я уже Будда, почему я не могу сделать с моею землею то, что истинный Будда сделал с нею?
Катю уже не трепало в жару. Она уже стала потихоньку вставать с постели, расхаживать туда-сюда; Семенов, укутав ее в тулупчик и пуховый платок, выводил на воздух, на мороз – все приговаривал: дыши глубже, вдыхай, на этакую-то красоту нигде не насмотришься.
И правда, вокруг все дышало невероятной чистотой, невестиной – или, может, погребальной – белизной. Каждую ночь выпадал снег, а морозец был мягкий, слабенький, градусов пять по Цельсию. Катя щурилась на слепящий снег. Иуда давно не приезжал из Урги – с тех пор, как кинул ей на постель шелковую китайскую накидку, смущенно поцеловал ей руку и убежал.
Не думать, не думать о нем. Все, что было между ними – только сон, сон, призрак; ничего более.
Она выздоравливала, уже улыбалась, уже смеялась. Из лагеря пока более никто не исчезал. Все утихло. Монгольское жесткое солнце светило вовсю, бросало белые копья в румяные лица, в обтянутые обветренной кожей солдатские скулы. Унгерн всерьез верил, что завоюет Азию, а потом и весь мир. Время от времени перед Катиными глазами всплывала потусторонняя пещера, и она гнала от себя видение. Это тоже сон, всего лишь сон. Она промерзла в степи, уснула, валялась у ног коня, а замерзающим, Триша говорил, всегда снятся фантастические сны.
А с виду – все шло замечательно. Зыбкий покой лагеря хранил – кто?.. – Будда? Бурхан здешних мест? Майдари Победитель – или, может быть, все-таки Христос Господь, ибо половина баронова войска все же наши, русопятые солдатики да казаки были, молились да крестились во спасение души?..
Все шло превосходно – до той поры, пока взяло да перестало так идти.
Все не могло быть все время хорошо.
Катя и Машка напились пьяные.
