– Тогда, думаю, далеко мы не уедем, – сказала Нэн, приглушая свой звучный голос. – Здесь так мало народа, а он единственный на том месте, которое обычно отводится для членов семьи.
Моника вспомнила похороны отца, происходившие в Бостоне пять лет назад. Церковь была заполнена друзьями и коллегами. В первом ряду с ней сидели Джой и Скотт Альтерман. Вскоре после этого Скотт влюбился в нее. Моника уставилась на гроб. «Что до семьи, то так, наверное, было бы и со мной, – подумала она. – Очевидно, у Оливии Морроу не осталось ни единого родственника и некому ее оплакать, как некому было бы оплакать меня, если бы тот автобус меня сбил. Молю Бога, чтобы это изменилось».
Против воли перед ней возникло лицо Райана Дженнера. «Он был так удивлен, когда я сказала ему, что не хочу сплетен про нас. Это задело меня так же, как и то, что у него есть другая женщина. Неужели он настолько легкомыслен в отношениях, что может дома жить с женщиной, а в больнице флиртовать со мной?»
Тот же вопрос не давал ей ночью сомкнуть глаз.
Началась месса. Моника поймала себя на том, что механически повторяет слова молитвы.
Послание было прочитано Клеем Хэдли: «Если Бог за нас, кто против нас…» [11]Когда он читал Послание святого Павла римлянам, голос его звучал убедительно и внушал благоговение.
Отец Данлэп продолжил:
– Мы молимся за упокоение души Оливии Морроу. Пусть ангелы препроводят ее в место отдохновения, света и мира.
– Господи, услышь нашу молитву, – вполголоса повторяли присутствующие.
Читались отрывки из Евангелия, те самые, что выбрала Моника для похорон отца. «Придите ко Мне, все труждающиеся и обремененные…» [12]
Когда чтение Евангелия окончилось и все уселись, Нэн прошептала:
– Теперь он будет говорить о ней.
– Последние пятьдесят лет Оливия Морроу была здесь прихожанкой, – начал пастор.
Он говорил о заботливой и щедрой женщине, которая после выхода на пенсию и до тех пор, пока здоровье ее не ухудшилось, исполняла обязанности евхаристического служителя и регулярно доставляла больничным пациентам святое причастие.
– Оливия никогда не требовала признания, – говорил отец Данлэп. – Несмотря на то что по службе добилась административной должности в известном универмаге, в частной жизни она была скромной и непритязательной. Поскольку она была единственным ребенком в семье, у нее не осталось родственников, которые могли бы сегодня быть с нами. Их нет, но она сейчас предстала перед Господом, которому столь ревностно служила. Существует причина, заставляющая сожалеть, что Оливия не пробыла с нами еще один день. Позвольте поделиться с вами тем, что Оливия рассказала одной молодой женщине всего за несколько часов до своей смерти…
«Пусть у кого-то найдется, что рассказать мне, – молила Моника. – Наконец-то я понимаю папино желание узнать. Я тоже хочу узнать. Пусть кто-нибудь из присутствующих поможет мне».
Прозвучали последние молитвы. Отец Данлэп благословил гроб, и служители из похоронного бюро вышли вперед и подняли его на плечи. Под пение солистки: «Не страшись, Я иду пред тобой» – бренные останки Оливии Морроу были перенесены из церкви на катафалк. От дверей церкви Моника и Нэн наблюдали, как Клей Хэдли садится в машину, стоящую за катафалком.
– Он был ее врачом и даже не выкроил минуту, чтобы подойти к вам, – осуждающе сказала Нэн. – Вы, кажется, говорили мне, что беседовали с ним, когда ожидали приезда медиков?
– Да, – ответила Моника. – Но тогда он особо подчеркнул, что совершенно не представляет, что именно собиралась мне сказать Оливия Морроу.
По мере того как присутствующие расходились, несколько человек остановились сказать, что служат в доме Шваба, но ничего не знают по поводу сведений, которыми миз Морроу намеревалась поделиться с Моникой. Другие объяснили, что иногда беседовали с ней, но она никогда ничего не рассказывала о себе.
Последней уходила женщина, которая, похоже, недавно плакала. С седеющими светлыми волосами, широкими скулами и плотной фигурой, она выглядела лет на шестьдесят пять. Она остановилась, чтобы с ними поговорить.
– Я Софи Рутковски. Я тридцать лет работала уборщицей у миз Морроу, – сказала она дрожащим голосом. – Не знаю ничего о том, что она хотела вам рассказать, но так жаль, что вы с ней не встретились. Она была такой замечательной.
Тридцать лет, подумала Моника. Она может знать гораздо больше о семье Оливии Морроу, чем себе представляет.
Очевидно, Нэн пришла в голову та же мысль.
– Миз Рутковски, мы с доктором Фаррел хотим выпить по чашке кофе. Не желаете к нам присоединиться?
Женщина была в нерешительности.
– О, не знаю, право…
– Софи, – отрывисто произнесла Нэн. – Я Нэн Родс, секретарь доктора. Вам сейчас грустно. Если вы за чашкой кофе поговорите с нами о миз Морроу, вам станет лучше, обещаю…
В квартале от церкви они нашли кафе и сели за столик. Моника с восхищением слушала, как Нэн успокаивает Софи, говоря, что вполне понимает ее печаль.
– Я работаю у доктора Фаррел почти четыре года, – сказала она, – и когда узнала, что она едва не погибла, была так расстроена, что и не передать.
