- Ты прекрасно знаешь, что у нас ничего нет, — сказала Алътаграция, пытаясь схватить пакет. — У тебя хватило времени, чтобы напиться. — Ее лицо с желтоватой обвисшей кожей, покраснело. Ввалившиеся, обычно безжизненные глаза, засверкали в гневе и отчаянии.
Он ясно почувствовал ускоренное биение ее сердца. Ему не было перед ней оправдания. Он ничего не мог объяснить ей.
- Заткнись, женщина, — крикнул он. Он достал бутылку рома и выпил остатки, не переводя дыхания. — Всю ночь я работал, срезая тростник. Я устал. — Он бросил пустую бутылку в отверстие хижины. — Сейчас я хочу немного тишины и покоя. Я не позволю, чтобы женщина кричала на меня. Забери ребенка и убирайся отсюда ко всем чертям.
Алътаграция схватила его за руку, прежде чем он опустился на детскую кроватку.
— Дай мне денег. Я сама куплю еду. Ребенок хочет есть. — Она вывернула его карман. — Где деньги? — повторяла она в смятении, непонимающе разглядывая его. — Ты не получил сегодня заработок? Не мог же ты пропить все деньги, полученные за шесть дней.
— Непристойно ругаясь, она вцепилась ему в волосы и заколотила сжатыми кулаками по его спине и груди.
Он почувствовал себя пьяным, но не от рома, а от бешенства и безнадежности. Проблеск ужаса мелькнул в ее глазах, когда он поднял свой мачете. Ее крик наполнил воздух, затем наступила тишина. Он взглянул на ее распростертую фигуру, на ее спутанную копну волос, намокшую от крови.
Кто-то дергал его за штаны. Маленький сын вцепился в его ногу с такой силой, что ему подумалось страшное. Он никогда не сможет освободиться от его объятий. Одержимый необъяснимым страхом, он попробовал освободить его хватку, но ничего не вышло. Глаза ребенка, направленные на мать, были темны, а глубоко в них бушевало все то же обвинение. Под неумолимым взором ребенка у него застучало в висках. В слепом неистовстве он поднял мачете еще раз.
Никогда в жизни он не чувствовал такого мучительного одиночества. Никогда прежде у него не было такого ясного ума. Словно совсем из другой жизни, более многозначительной — жизни с высокой целью — он вглядывался сейчас в кошмар, которым стало его существование. Он намочил несколько тряпок в стоявшей поблизости канистре с керосином и поджег свою хижину.
Он бежал, сколько мог, затем остановился. Он неподвижно рассматривал опустошенные поля у подножья холма и далекие горы. По утрам у этих гор цвет надежды. За ними море. Он никогда не видел моря. Он только слышал, что оно огромно.
