Уже стемнело. Повсюду цвели костры, приятно булькало в котлах, усталое войско готовилось к ужину и сну. У Джоакина урчало в животе, а голова туманилась от ханти. Он подумал: надо было музыканта взять, пускай бы бренчал по дороге. И волчица бы тоже послушала чуток. Она присмирела, можно и наградить… Подумать только — три роты на охрану! Зачем?! Там же, при штабе, еще и Перкинс со своими — то есть, всего четыре. И граф, и детки со своей обслугой… Сердце лагеря охраняется так, что даже ветер не сбежит!
Подошли, огляделись. Вот штабной шатер с вымпелами, вот личный шатер графа, вот детская палатка, вот и клетка на телеге. У каждого шатра часовые: блестит луна на шлемах, на лезвиях алебард. Тут и там костры, вокруг каждого — солдаты с мисками. Все тихо и мирно.
— Кто командир вахты?
Отозвался.
— Где граф?
— Ушел в арьергард, к лорду Рихарду.
Стало обидно. Граф не сказал о своих планах, послал Пауля в бой, еще и сам ушел. Будто Джоакин ему ни для чего не нужен! Захотелось тоже в отместку взять и уйти куда-нибудь.
— Извольте поужинать, милорд, — предложил вахтенный.
— Изволим! — Мартин выхватил из кармана ложку. — Джоакин, браток, идем к столу.
Однако есть расхотелось. С тоскливой ясностью Джо осознал: вот сейчас, в эту самую ночь, Пауль атакует Десмонда Ориджина — и, скорей всего, убьет. Решится судьба всего Севера! А мы будем сидеть и жрать, как свиньи…
— Лорд Мартин, — сказал Джоакин, — что если нам… сесть на коней и погнать следом за Паулем? Обидно же, коли волков побьют без нас! Пауль заберет себе всю славу!
Мартин уже сидел у котла с миской в руке.
— Сначала подкрепимся, выпьем, а потом о славе подумаем.
— Так Пауль ускачет, не догоним!
— И хорошо. Мне от него мороз по коже, ну.
— Но он победит кайров!
— Ты что, скучать по ним будешь?
Джоакин метнул главный козырь:
— Леди Лаура любит великих мужчин. Если Пауль одержит триумф, она станет его невестой, а не нашей!
Мартин вынул ложку изо рта.
— Ты точно говоришь?
— Клянусь вам! Лаура — такая барышня, которой нужны подвиги!
— Гм… Ну, дай пять минут. Быстро пожру, и айда в погоню.
— Не советую, господа, — обронил Оливер Голд. — В летнюю кампанию я и Тойстоун тоже гнались за северянами. К великому несчастью, догнали.
Мартин сверкнул глазами:
— Эй, ты не сравнивай! Вы кто — простые вояки, а мы — герои с Перстами!
— Зря вы, — обронил Голд и ушел к своей роте.
— А я к Лауре загляну, — сказал Джоакин. — Предупрежу, что мы пошли на смертный бой. Пускай молится за нас.
— Правильно, — кивнул Мартин. — Не забудь и про меня. Скажи: «Я и лорд Мартин». Нет: «Лорд Мартин и я».
Джоакин направился к Лауре и вдруг сообразил, что не знает, где ее искать. Обычно миледи ночевала между ротой Голда и монахами. Нынче роту переместили, вот и вопрос: Лаура осталась с монахами или переехала с Голдом?
— Капитан, погодите, скажите-ка…
Но Оливер уже пропал из виду. Джоакин огляделся, хлопая глазами. Сказал вслух:
— Тьма, мне нужен сквайр! Весельчак, разыщи леди Лауру, оседлай коня!
Тут его тронули за рукав. Невзрачный Перкинс возник рядом:
— Сир Джоакин, хорошо, что вы здесь. Пленница ведет странно. Взгляните: так должно быть?
— Плевать на нее! Я иду совершать подвиг!
Но Джоакин все же посмотрел на клетку. Озадачился, подошел ближе, напряг глаза.
Иона сидела на подстилке и качалась взад-вперед. С ее лицом что-то происходило…
— Дайте-ка свет.
Перкинс выхватил палку из ближайшего костра, поднес к волчице. С ее уст не слетало ни звука, однако губы ритмично шевелились, а грудь вздымалась. В полной тишине Иона… пела!
— Нельзя ли погромче?
Она не глянула в его сторону. Только раскачивалась и шевелила губами, и выстукивала такт рукой по прутьям клетки. Отчего-то стало тревожно.
— Что она поет?
— Почем знать, сир?
Оба присмотрелись, силясь прочесть по губам. Тонкий палец волчицы бил по железу: Тук. Ту-тук. Ту-тук. Тук. Ту-тук. Ту-тук.
Мы идем на Запад. Мы идем на Запад.
— Сударыня, вы лучше прекратите, или…
И тут Джоакин оглох. Со всех сторон, из каждого закутка леса раздался рев.
Орррр-ррраааа!
Могучий, свирепый рык тысяч глоток. Из темноты, из ночи. Орррр-раааа!
И поверх него — еще громче, страшнее — грохот железа по дереву. Тысячи мечей по тысячам щитов. Дун! Дун! Дун! Дун!
Кровь застыла в жилах. Джоакин обмер. Увидел, как белеет Перкинс, как вскакивают от костров солдаты, пялятся друг на друга. Огромные глаза, разинутые рты. Лагерь с искрами огней — крохотен, жалок. Вокруг черной стеною высится лес. Лес ревет.
Оррррааааа! Дун-дун-дун-дун. Оррррааа!
В этом реве нет слов. Не различить «славы», имен лордов и Праматерей. Глухой, бездушный рык стихии. Он надвигается, как волна. Стискивает лагерь со всех сторон.
Иона шепчет одними губами: «Мы. Идем. На Запад».
От ужаса Джоакин врастает в землю. Спина истекает холодным потом, кишки скручиваются в узел. Но перстоносная рука надежно служит ему, и сир Джоакин палит в небо. Кричит:
— К оружию! За графа! К бою!..
Его почти не слышат — все пожирает лесной рев.
— К оружию, твари!
Хватает за грудки Перкинса:
— Строй своих, банкир!
— Куда… где…
— Строй, сука! Держи север! От этого фургона до того!
