— И словами тоже, малышка, — отец погладил ее плечико с продолговатой трогательной ложбинкой меж суставами правых рук и повернулся к Дику. — Что же тебя смущает, сын? О Земле и на Земле написано больше, чем во всех Разъединенных Мирах. Земля — наша давняя родина, мир, в котором жили наши предки. Ты можешь прочитать о ней все — о ее истории и географии, о растениях и животных, о населявших ее людях, их языках и обычаях… Дик упрямо мотнул головой.
— Я хочу выяснить, что творится на Земле сейчас. А “Демокрит” играет со мной в молчанку!
Брови Филипа Саймона приподнялись. С минуту он размышлял задумчиво посматривая на сына, потом произнес:
— Так ты хочешь знать, отчего в твоем компьютере лишь исторические сведения о Земле и нет текущей информации? Ее к сожалению, нет ни у кого, сынок. Земля — Закрытый Мир.
— Закрытый? — О таких мирах Дик не слышал и потому насторожился, будто охотничий гепард у крысиной норы. От этого слова — и от того, как произнес его отец, — попахивало некоей загадкой. Возможно, тайной! — Закрытый Мир? — медленно повторил он, не спуская глаз с невозмутимого лица Саймона-старшего. — Кто же его закрыл, дад? И что это значит — Закрытый Мир?
— Виновники мне не известны, — Филип Саймон пожал плечами. — Может быть, есть сведения в архивах ООН… или других ведомств… Не знаю! А Закрытым Миром, согласно принятой классификации, называют планету, где блокирован канал межзвездной связи. Блокирован трансгрессор, понимаешь? То есть канал был, а затем исчез, потому что…
— … разрушены станции Пандуса? — предположил Дик, изумляясь все больше и больше.
— Нет. Пусть станции разрушены, взорваны и стерты в порошок — это неважно.
Неважно, так как устья Пандуса могут раскрыться вблизи тяготеющих масс величиной с астероид, не то что с планету! И никакие станции для этого не нужны. Во всяком случае, так утверждают специалисты, и я не вижу повода им не верить. Перед Исходом нигде не было никаких станций — нигде, кроме Земли; тем не менее удалось отыскать и исследовать сотни миров, выбрать из них наилучшие и перебазировать промышленные объекты и города. Эти исследования и поиски, как ты знаешь, идут до сих пор, и любой человек с планетарной лицензией в кармане может отправиться в девственный, но безопасный мир и вкушать там полное одиночество… А может переехать с семьей, со всеми родичами и друзьями, с компаньонами и родичами компаньонов…
Дик кивнул. Такие планеты, еще не получившие колониального статуса, назывались Мирами Присутствия, и население их составляло от одного до нескольких тысяч человек. Там не было стационарных Пандусов, но и такие миры входили в систему Транспортной Службы и посещались ее эмиссарами раз в месяц или раз в год — как того требовала планетарная лицензия.
И никаких проблем с каналами связи! Пандус работал всегда и везде, и длилось это уже три столетия, с Эпохи Исхода!
— Ты хочешь сказать, — Дик поднял взгляд на отца, — что эта… эта блокировка — точно замок, повешенный кем-то на дверь? Дверь заперта, и нельзя войти?
— Вполне уместная аналогия — дверь заперта и нельзя войти, — с расстановкой произнес Филип Саймон. — А как ты понимаешь, природа не вешает замков и не запирает дверей на засовы. Иное дело — люди!
— Люди, которые там остались? Там? — повторил Дик, подчеркнув это слово, дабы не возникло сомнений, что речь идет о Земле. — Но почему? Для чего? И кому это нужно?
— Почему, для чего… — Саймон-старший пожал плечами. — Не знаю! Не знаю, сынок, и думаю, что немногие смогли бы тебе ответить. Я не сотрудник Транспортной Службы и не эксперт ЦРУ, я изучаю аборигенов Тайяхата — их обычаи, ритуалы, их искусство, их взгляд на мир. И мне приятно это делать. Каждый должен заниматься тем, что доставляет ему радость, ты согласен? И если загадки Земли влекут тебя больше секретов тайят, попробуй раскрыть их… Не сейчас, конечно, — когда подрастешь и поумнеешь.
— Я хотел бы сделаться ксеноэтнографом, как ты, и жить на Тайяхате, — сказал Дик, помолчав.
— Как я!.. Я — этнограф, и потому ты тоже хочешь стать этнографом… Мне кажется, не очень веская причина, а? Я был бы доволен, если б ты нашел иную дорогу, свою. — Филип Саймон покосился на Чию и, понизив голос, добавил:
— А о тай и тайя ты знаешь больше моего, сынок. Ты пришел к ним в десять лет, а я — в тридцать, и пути у нас были разными. Мой — кровавым…
