И я почувствовал, как вместе с этими воспоминаниями моя душа наполнилась щемящей теплотой, появляющейся у человека на пороге своего дома после долгого отсутствия. Неужели наконец замкнулся весь круг событий, начавшихся с моего возвращения в родной дом и кончающихся здесь, у последнего звена этой ужасной цепи, находящегося в той самой точке, где они когда-то начались? Неужели я в самом деле подошел к концу этого пути? И дом, маячивший на фоне сплошной темной массы соснового леса, олицетворял собой надежду на такой исход. На низком фронтоне строения не виднелось ни единой полоски света. Если дым и выходил из каминной трубы, то он был совсем незаметен во мраке ночи. И как только мистер Сэквил попробовал открыть калитку, я тотчас опустил руку в карман пальто и сжал рукоятку своего пистолета.
Калитка оказалась запертой на большой висячий замок, и тяжелая цепь громко зазвенела под нетерпеливыми руками пастора. Острые гвозди на гребне четырехфутовой стены, окруженной рвом, и запертая калитка задержали нас.
Но спустя три или четыре минуты, когда мы, крадучись, обошли вокруг дома и вернулись на прежнее место перед калиткой, бледный румянец света впереди заставил нас от неожиданности замереть на месте. Свет медленно приближался к нам, снежинки в его лучах кружились и опускались, словно привязанные к ним, тени от углов дома, за которым перемещался источник, плясали на снегу, все ближе и ближе приближаясь по белой земле к тому месту, где мы вместе с пастором застыли у основания стены.
И я, оказавшийся не готовым к правильному восприятию таких иллюзионных эффектов, принял движущийся свет за привидение старого Пита, направляющееся ко мне. Старый зеленый редингот старика явственно виднелся в свете фонаря, чьи острые лучи, бьющие из круглых прорезей металлического корпуса, высвечивали на привидении яркие пятна, превращающие в крапчатые его седые волосы и половину мертвенно-бледного лица со впалыми глазами. Это было так, и моя рука, держащая оружие, дрогнула. Но мистер Сэквил остался недвижим.
– Сдавайтесь, Сен-Лауп! Остановитесь, или вы умрете! – закричал он. Привидение застыло на месте. Мы не заметили ни единого его движения. Просто фонарь потух и сделал нас слепыми в столь неожиданно наступившей темноте. Я скорее почувствовал, чем увидел, как пастор прыгнул вперед, а затем услышал его приглушенное довольное восклицание, когда он пнул фонарь ногой и тот, взлетев в воздух, ухнул в снег. Впрочем, фонарь вновь замерцал, когда пастор поднял его, и даже вдруг загорелся прежним ровным светом. Затем священник взял меня за руку и подтолкнул вперед к дверям кухни.
– Достаньте ваш пистолет и взведите курок, – приказал мистер Сэквил. – Вы должны прикрывать меня, пока я буду взламывать дверь. Де Рец, негодяй по своей сущности и тот же волк, может оказать нам сопротивление. И помните, что мы сражаемся против Протеуса. Ха! Огонь! Ох, стреляйте!
Мы собирались преодолеть не менее дюжины футов по тем каменным ступеням, которые старый Пит и клерк из адвокатской конторы окрасили своей кровью, когда раздался предостерегающий возглас пастора и впереди, как и в ту ночь, когда я и Киллиан закрывали двери опустевшего дома, я увидел стремительно несущуюся тень.
Моя левая рука взметнулась вверх, и я выстрелил в нечто огромное и бесформенное, что со свистом неслось на меня по воздуху. Оно рухнуло вниз и с воем и диким зубовным скрежетом завертелось в ярде от наших ног, а затем исчезло за высоким наружным срубом колодца, бесследно растворившись в непроницаемой мгле.
Выставив впереди себя свою длинную трость, пастор устремился в темноту. Его громкий голос переместился по саду до самой опушки соснового леса, и оттуда донеслось:
– За ним! Другой пистолет – быстро!
Я бросился следом и послал над его плечом вторую серебряную пулю, просвистевшую в сторону неясных очертаний существа, возникшего перед нами. После моего выстрела существо взвилось вверх и рухнуло на сруб колодца, в то время как мы с пастором с отвращением отпрянули перед этим чудищем, ибо на каменный гребень упал не лохматый зверь, а жирный голый человек, называвший себя еще вчера графом де Сен-Лаупом. Он покачивался над нами на фоне виселицы, покрытый илом и тиной, простреленный моими пулями; его тело источало дикую вонь, вызвавшую у меня страшную тошноту и безумное ощущение колющей боли и дрожи во всех членах и нарастающего звона в ушах; свирепый взгляд его глаз впивался в наши глаза; он с ненавистью скрежетал зубами, словно все еще продолжал сражаться с нами не на жизнь, а на смерть. Затем его колени подогнулись под ним, маленький круглый живот задергался между ними, голова запрокинулась назад, подбородок уперся в небо, и, широко раскинув руки, с перекошенным лицом он опрокинулся вниз.
