— Объясняю. — Лев Львович, кажется, наслаждался, излагая воззрения Шленского, тогда как тот сидел насупленный, но вместе с тем немного и гордый. — Во-первых, потому, что, как мы доказали выше, для дела революции, которая сейчас единственная наша цель и спасение, любое бедствие есть благо. Народ беднеет, народ болеет, с войны возвращаются калеки и контуженые, а также привыкшие к обращению с оружием — это одно достоинство. Во-вторых, воодушевляются наши инородцы и немирные окраины. Слыхали про дикую дивизию? А про латышских стрелков? Это десятки тысяч хорошо вооруженных и натренированных нашими офицерами бойцов, которые в любую секунду готовы повернуть свои штыки против нас… Впрочем, я запутался, кто есть мы и кого это — нас. Говоря короче, любая заварушка на окраине России тоже на пользу делу революции. Третье — национальная гордость. Любое ее ущемление, считает Альцест, это очень хорошо, потому что только она делает миллионы людей, проживающих на одной территории, полноценным государством. Если изо дня в день долбить, какие русские глупые, что терпят царя-недоумка и царицу — развратную немку, безмозглых и жадных губернаторов и прочее, — рано или поздно люди взбунтуются. А у дорогого нашего Альцеста уже ушки на макушке.
— Ну полно, — проговорил вдруг Шленский. — Достаточно.
— Разве я что-нибудь не так пересказал из вашего сочинения?
— Какой-то дар у вас есть специальный — вечно вы все передернете так, что я выхожу идиотом.
— Ну помилуйте, Владимир Павлович, я же излагаю почти прямо по тексту, разве нет?
— Так, да не так.
— А что не так?
— Вовсе мы не считаем, что хорошо, если вымрут миллионы. То есть вымрут они по вине царского правительства и самого царя, но все равно лучше бы они остались живы, а царь бы отрекся от власти и передал ее народу.
— Когда вы выступаете от лица каких-то «нас», вы имеете в виду конкретную группу лиц? — переспросил отец Максим.
— А вы бы, торговец религиозным дурманом, вообще помолчали бы, — огрызнулся Шленский.
— Дурман дурманом, а молебен о здравии ко мне прибежали заказывать.
— Что, правда? — развеселился Рундальцов. — А о чьем, если не секрет?
— Не могу сказать-с, — сладко улыбаясь, сообщил священник, — разве что Владимир Павлович сам решит вам поведать.
— Не решу, — отрезал тот. — Но на вопрос отвечу. Да, говоря «нас», я имею в виду не просто всех здравомыслящих лиц, которым небезразлична судьба отечества, но и вполне конкретную группу, которая сделала честь избрать меня своим членом.
— Неужели членом? — простодушно протянул отец Максим, и я краем глаза заметила, как Мамарина прыснула в ладонь. Шленский, увлекшись, продолжал.
— Вы считаете, что мы — просто сердитые молодые люди, которые ничего не могут сделать, а только болтают и пописывают в газетах? — Он обвел всех гневным взглядом. — Ошибаетесь, у нас уже идет самая серьезная подготовка к тому моменту, когда власть зашатается и надо будет только легонько ее подпихнуть, чтобы все обруши-лось. У нас уже готовы все назначения: кто будет губернатором, а кто полицеймейстером и так далее, до самого верха.
— А вы, Володенька, кем будете? — не удержалась Мамарина.
— Тогда увидите, — огрызнулся тот, но видно было, что вопрос ему приятен.
— А как вы примерно датируете наступление этого нового золотого века? — поинтересовался Рундальцов. — Это еще мы увидим или уже толь-ко наши дети? Кстати, — проговорил он, обращаясь к жене, — что там девочка, ты давно ходила наверх?
— Ты так намекаешь мне, что нам пора бы уже расходиться?
Тут снова вмешался Шленский.
— Если все будет складываться для нас удачно — буквально лет пять-десять, так что вы точно доживете. И дети ваши будут жить уже в новую эпоху.
— Удачно — это чтобы эпидемий было побольше?
— Не передергивайте, — разозлился Шленский. — Эпидемии — это хорошо, поражение в войне — хорошо, подорожание хлеба, каторжники на улицах, засуха — все это, конечно, на пользу. Сытый рабочий — ленивый рабочий. А нам ленивые не нужны. Просто перестрелять жандармов достаточно отряда в двадцать человек, но зачем? Из Петербурга введут войска, которые устроят тут кровавое побоище. Нам нужно, чтобы половина города вышла на улицу, причем не с требованием остановить эпидемию или дать хлеба, а только ради отставки правительства. И тогда дальше все пойдет как по писаному.
— А вот я слышал, — начал опять отец Максим, — что у вас в фаланстере вашем, в котором мы через пять лет окажемся, все будет общее — и посуда, и одежда…
— И жены, и дети, вы хотите сказать? — перебил его Шленский. — Это всегда так, когда хотят посмеяться, сводят на тему общих жен и мужей.
— Ну, если так, я категорически не согласна к вам в фаланстер, — хихикнула Мамарина.
— Да здесь это вообще ни при чем. Вы будете жить примерно как живете: учителя-то нам все равно понадобятся. Никто вас насильно в коммуну загонять не будет. А вот отца Максима, товарища Монахова, мы слегка поднаправим на нужную тропинку, он у нас будет дороги мостить или, например, петрушку выращивать.
— А если не захочу? — поинтересовался будущий моститель дорог.
