В звездных мирах такое тоже бывало, однако не слишком часто. Конвенция Разъединения, принятая в 2023 году, в самом начале Исхода, когда ООН превратилась в Организацию Обособленных Наций, покончила с межгосударственными войнами. Всякий народ имел суверенное право устраивать путчи и мятежи, революции и гражданские войны, менять своих правителей мирным или немирным путем, награждать или хулить их, производить в герои и гении, вешать или коле-: совать — пока и поскольку все совершалось в одной стране, на ее территории, в пределах ее незыблемых границ. Но в случае внешней агрессии ООН посылала войска — Карательный Корпус, части которого дислоцировались во всех мирах, и прежде всего — на социально неустойчивых планетах, в Лат-мерике. Черной Африке, Уль Исламе и Аллах Акбаре. Если; войск ООН не хватало — хотя Саймону не удалось бы припо— мнить такого случая, — их могли поддержать высокоразвитые [планеты, гаранты Совета Безопасности — Колумбия и Россия, Европа и Китай, Сельджукия и Южмерика. Разъединенные в пространстве, они оставались едины в стремлении к. Порядку, стабильности и процветанию… Но на Земле, отрезанной от звездных человеческих миров, порядок и стабильность были сладким сном в реальности чу-Довищ. В преисподней, которой сделался этот мир по воле несговорчивых и алчных, жестоких и властолюбивых… Именно преисподней, во всех своих частях, подумал Саймон, вспоминая: «…клятие бляхи… спелись с мослами… орда… саранчуки, свинячьи рыла, татарськи биси… круг Харькива… почорнило од крови… слетати до руин Одесы… немаэ ничого… орда варварив… песьи хари… не ждать, ударить всей силой…»
Поток людей, повозок и лошадей продолжал струиться по темной равнине, казавшейся Саймону преддверием ада. Но это был обычный тракт, только незамощеный и грязный, протянувшийся вдоль полотна железной дороги — ее насыпь виднелась южней, освещенная кое-где фонарями. Собственно, то были не фонари, а просто бочки с керосином и фитилем из пакли, расставленные через пару километров; цепочка таких огней тянулась от Харбохи до Сан-Ефросиньи, ближайшего городка, где железнодорожный путь сворачивал к северу, к границам Разлома, центральным провинциям и Парагвайскому протекторату. В Сан-Ефросинье стоял отряд драгун, и считалось, что город находится под «штыками», которые, в сравнении с крокодильерам и, были не столь круты. Жители Харбохи бежали туда едва ли не каждый год, пережидая лихое время в кибуцах и на окрестных фермах. Там было посуше, чем у речного берега, — рос картофель, а кое-где даже маис, которым откармливали тапиров.
На повязке Мигеля проступили темные пятна, он застонал, и Саймон, придержав лошадь, с тревогой уставился на посеревшее лицо учителя. В глазах Гилмора мерцал отблеск пожарищ, бушевавших над Харбохой; скорчившись в седле, он что-то лихорадочно бормотал сухими губами. «Пройдет, как дым — я никогда не говорю… Наверно, должное хочу отдать огню…» Бредит, подумал Саймон и повернулся к Кобелино, единственному бывавшему в этих местах:
— Далеко еще? Мигелю надо бы прилечь.
Тот разгладил усики.
— Земли хватает, можно прилечь. Можно и ямку выкопать, поглубже… — Поймав яростный взгляд Саймона, Кобелино сморщился и торопливо произнес: — А вот далеко ли — не знаю, хозяин. Спрошу. — Он оглядел шагавших и ехавших рядом людей и наклонился к щуплому подростку: — Эй, обмылок! До Фроськи еще сколько грязь месить?
Парень испуганно шарахнулся, а вместо него ответил пожилой мужчина, сидевший на костлявой кляче:
— Если таким ходом, кабальеро, будем к полудню. Да, к полудню, никак не раньше.
— А скажи-ка мне, старый козел… — начал Кобелино, но Саймон оттеснил мулата в сторону. Ему не нравилось, когда с людьми беседуют в подобном тоне.
— Ты из Харбохи, кабальеро? Как твое имя?
— Оттуда, беспредел меня возьми… — вздохнул пожилой. — Но я не кабальеро, добрый господин. Ты — кабальеро, у тебя оружие и лошадка справная, а мы с сыном, — он кивнул на паренька, — из простых, кормимся у реки. Имя мое — Толян, а фамилие нам не положено, чтоб о себе не возомнили. Мы и не мним — грузим, разгружаем, когда работа есть… Нет работы — рыбку ловим. Не трогают — живем, бьют — бежим…
— А почему ты не переедешь, Толян? В Ефросинью?
— Там таких, как я, — воз с тележкой. Да и какая разница, господин? У нас — погромы, во Фроське — поборы. «Штыки» тоже свое берут! У них обычай таков: не платишь, отдай сына али дочь. А могут и так взять, если захочется. Слыхал я, схватили девчонку — красавица, говорят, плясунья или циркачка, вот ихний главный и пустил на нее слюну — схватили, значитца, и отвели к паханито. А девка — ни в какой! Упрямая попалась. Добром не взять, а силой главный их не мог — он, вишь, поспорил с кем-то, что девка сама в постель к нему прыгнет. Ну и…
— И что? — спросил Саймон, холодея. Недавнее предчувствие опять кольнуло его — уже не смутное, а принявшее некую определенную форму. Возможно, связанную с девушкой, с этой плясуньей или циркачкой, про которую он слышал в первый раз.
