— Помню… Не боюсь… — эхом отозвалась Мария. Все эти слова, похожие на заклинания, не являлись целительным лекарством — они лишь напоминали погрузившемуся в транс, где лежит необходимый ему источник. Этих источников было множество; в каждой человеческой душе струились ручьи спокойствия, бушевали потоки ярости, плескались озера забвения, фонтанировали гейзеры силы, били ключи любви, кружились водовороты ненависти. Слова помогали найти дорогу к нужным водам, однако пить приходилось самому; и весь смысл искусства цехара заключался в том, чтобы пить не каплями, а крупными глотками. Мария пила — и, очевидно, найденный ею источник был полноводен и щедр. Саймон наблюдал, как быстро розовеют ее щеки, как распрямляются плечи, разглаживаются горестные морщинки у губ и глаз; теперь она еще больше походила на девушку-тайя, с которой он провожал солнце на склонах Тисуйю-Амат, — на девушку, оставшуюся в Чимаре, в прошлом, в минувшей юности…
Транс истек коротким вздохом, взметнулись веера ресниц.
Руки, лежавшие на коленях, расслабились, ноздри затрепетали, меж приоткрывшихся губ блеснула жемчужная полоска.
— Чия, — не выдержав, позвал Саймон, — Чия!
— Чия? — склонив голову к плечу, девушка смотрела на него, и взгляд ее был глубок и ясен. — Кто это — Чия?
— Та, что осталась на моей родине, среди звезд… на Тайяхате. — Саймон поднял глаза к бирюзовому небу.
— Значит, мне не приснилось, — сказала Мария, помолчав. — Нет, не приснилось. Ты и вправду человек со звезд? И ты спас меня — там, у озера? И вылечил? Да?
Теперь лицо ее было живым, подвижным и чарующе прелестным; нетерпеливое ожидание пряталось в приподнятых бровях, лукавство — в изгибе губ, печаль — в морщинках на лбу, и казалось, что каждая ее черточка, каждая мимолетная улыбка, каждый жест исполнены тайны — той, что пленяет мужчин и сводит их с ума. Той, которой они стремятся овладеть, лаской и нежностью или жестокостью и страхом.
Саймон сглотнул и вытер пот с висков:
— Ты излечилась сама. Я только помог немного, совсем немного. Ты…
Она глядела на него с грустной улыбкой.
— Я — Мария, танцовщица, проданная «штыками» крокодильерам. За непокорность. Тараско, капитан «штыков», грозился: не хочешь меня, будешь лежать под Вислогубым с крокодильей фермы. Я не легла. А Вислогубый пообещал: ляжешь, если кайманы не сожрут. Потом… потом — смерть… Все равно — смерть, что с Вислогубым, что с кайманами…
Мария вздрогнула, и Саймон поспешно произнес:
— Знаю, знаю. Зачем ты мне это рассказываешь?
— Ты — человек со звезд, брат Рикардо, ведь так? Я слышала, твои люди зовут тебя братом Рикардо… Я. — Мария, танцовщица, не нужная никому, кроме Тараско, Вислогубого и кайманов… Ты меня спас. Зачем? Зачем, брат Рикардо?
— Там, откуда я пришел, меня называют иначе. Ричард.
Ричард Саймон, Дик.
— Ди-ик… — напевно протянула она, — Ди-ик… Хорошо, я буду звать тебя Диком. Но все же — зачем? Для чего ты спас меня и взял с собой?
— Это моя работа, спасать и защищать, — сказал Саймон. — Там, среди звезд, и тут, на Земле. Но если б и не было работой, я бы все равно… все равно… — Он снова сглотнул слюну. — Понимаешь, ты и Чия…
— Я похожа на нее? — Дождавшись его кивка, девушка отвела взгляд, помолчала и нерешительно спросила: — Кто она? Твоя подруга — там, среди звезд? Возлюбленная? Сестра?
Не отвечая на вопрос, Саймон поднялся, выдернул из земли клинок, обтер его о траву, потом сел — но не напротив Марии, а рядом с ней, касаясь своим плечом ее теплого хрупкого плечика. Прошло пять или шесть минут, а он все поглаживал широкую стальную полосу, трогал острие кончиками пальцев, глядел, как играют на лезвии отблески солнца. Наконец заговорил.
