Внизу люди Гробовщика грузили последние туго набитые мешки. В мешках позванивало, но не шуршало — бумажные банкноты тут доверием не пользовались. По двум причинам, о коих Саймон уже знал, и обе были довольно вескими. Во-первых, НДБ скомпрометировало идею бумажных денег; во времена домушников их выпускали километрами для пополнения казны, пока не случился Большой Передел. Домушников побросали кайманам, и в целях оздоровления экономики сменили печатный станок на штамповочный пресс. Серебра в ФРБ хватало; его добывали в неистощимых аргентинских рудниках, и это явилось второй причиной, чтоб отказаться от ненадежных клочков разрисованной бумаги. Монеты чеканили разных достоинств, от десяти до четверти песо, но все кроме медных гривен, именовались песюками.
Люди Пако набились в фургон, а сам Гробовщик, развалившись на заднем сиденье лимузина рядом с Филином и Проказой, любовно перебирал блестящее серебро.
— Большие деньги — хорошо, но очень большие — еще лучше, — заявил он.
— Кто бы спорил, — отозвался Пашка, а на лице молчаливого Филина изобразилось одобрение. Пако поскреб лысину.
— Тысяч семьсот огребли, аж колеса на тачке проседают!
Считай, трехмесячная Монтальвашкина выручка, всех «плащей», сколько их ни есть. И делиться ни с кем не надо… Ну, и куда такие деньги пустим, дон Кулак?
— В дело, — проинформировал Саймон.
— В какое?
— Не понимаешь?
Монеты из ладони Пако с тонким звоном посыпались в мешок.
— Понимаю, чего ж не понять. Бог соображалкой не обидел. В дело так в дело. На трапезу, скажем, на вилки всякие, сковородки, ложки-ножики и на ручки, чтоб за ножики держались… Так, э? А кушать-то с кого начнем? С самых крутоватых или с тех, кто помягше будет?
— А что, есть и такие? — поинтересовался Саймон, усаживаясь за руль.
Этот вопрос заставил Пако погрузиться в размышления — похоже, среди намеченных к трапезе слишком мягких не водилось. Не дождавшись ответа, Саймон обернулся, посмотрел на его задумчивое лицо и промолвил:
— Ну, если ты все понимаешь, так скажи, согласен или нет?
— А что говорить? После таких-то дел. — Пако пнул лежавший в ногах мешок. — Теперь все пути-дорожки мне отрезаны. И мне, и моим отморозкам. Теперь от дерибасовских да синезадых пощады не жди — либо нас стрескают, либо мы их схаваем. Но я не жалею. Не стоит в «шестерках» бегать, если выпал шанс повластвовать! Пусть даже не одному, а на пару с тобой. Так что нынче ты — наш дон, я — твой пахан, и все мы, — тут Гробовщик покосился на Пашку и Филина, — все мы, сколько нас есть, «железные кулаки». Новое, значит, бандеро. Стоит отметить, э?
— Попозже отметим, — пообещал Саймон, коснувшись рычага. — Я к тебе приду, Гробовщик. Приду, и потолкуем, с кого начинать. С мягких или с жестких.
— С такими-то деньгами я бы… — откликнулся Пако, но тут взревел мотор, заглушив конец фразы.
Через пару дней Саймон сидел в подвальной камере под «Красным конем», устроившись на хлипкой табуретке. Подвал использовался как холодильник и помещение для доверительных бесед — иными словами, как пыточная. Пако Гробовщик хоть и сотрудничал с «плащами», был предводителем шайки вольных, каких в бразильянских городах насчитывалось немало. Этот статус являлся промежуточным между бандеросами и дикими изгоями; вольные относились к той необходимой прослойке, откуда крупные кланы черпали «шестерок», отстрельщиков и топтунов и куда временами спихивали грязную работу — а заодно и ответственность. В силу этих причин вольные были столь же полезны, как гаучо, и даже еще полезней, ибо не рассматривались как структура организованная и не числились внешними либо внутренними врагами. Им можно было поручать самые разнообразные дела: отлов невольников и беглых отморозков, торговлю девушками и спиртным, экзекуции, экспроприации и ликвидации, а также разборки с несогласными и недовольными. Само собой, такие рандеву являлись крайне деликатными и требовали уединения, интимности и кое-каких приспособлений.
Над головой Саймона выступала бетонная потолочная балка, по обе стороны которой свисали кольца ошейников с веревками и цепями; прямо темнел распахнутый зев камина, а рядом с ним виднелись две кочерги, толстая и потоньше, заботливо уложенные на решетку; справа стояла чугунная ванна, которую при случае можно было наполнить водой или более крепким содержимым, а слева, на стене, красовалась коллекция дубинок, обрезков труб и бамбуковых палок. Пространство за ванной заполняли пивные бочки, хранившиеся в холодке, а сзади, под лестницей, была сложена вчерашняя добыча — мешки, оружие и амуниция, накрытые брезентом и заваленные канистрами. Судя по запаху, в них был мазут. В целом обстановка холодильника не располагала к оптимизму, но Ричард Саймон бывал в местах и пострашней.
