Тень жары полностью

Этот текст, думал друг детства вслух, представляет собой… Как бы это сказать… Он, по сути, представляет собой тотальное разрушение текста. Это как раз та странная материя, которая копит в себе силы исключительно ради саморазрушения, и в этом. она черпает энергию для новых разрушений самой себя…

Отразмышляв, он долго смотрел мне в глаза.

– Рыжая… То, что ты делаешь, называется…

— Ну?

– Это называется комикс.

Я все-таки выпила. Внутри у меня все вспыхнуло — Панин разбавляет круто, напиток у него получается вполне в туземном, вкусе, градусов под шестьдесят; я выпила потому, что мне вдруг захотелось напиться, налакаться до смерти — милый друг убил меня, он сразил меня наповал.

Комикс!

Значит, дошла до ручки… Оно конечно, жанр чрезвычайно популярный в самых широких массах, однако потребителем его является публика, чей интеллектуальный уровень примерно таков, каким ограничивался пещерный человек.

– Серега, — сказала я наконец, отгорев внутри и впитав в кровь напиток. — Но ведь это же китч.

Панин хмыкнул, покачал головой, распахнул окно — двор дохнул на нас прохладой, сыростью и сообщил какие-то звуки — очень отчетливые, упругие, маленькие в сечении и формой напоминавшие гвоздики: какая-то барышня отважно шествовала в ночи в туфлях на высоком каблуке.

– А ты думаешь, — грустно произнес Панин, указывая куда-то в темные прохладные дали, где мирно дремало в этот поздний час население Огненной Земли, — там сохранилось хоть какое-нибудь направление в искусстве, кроме этого?

Пожалуй, милый друг, пожалуй; эта жизнь, конечно же, имеет сугубо китчевую основу.

– И что мне теперь?

Панин объяснил: да ничего особенного, ходи-броди, играй в свои прятки… Смысл в том, чтобы собрать в последнем кадре все нужные персонажи. И услышать реплику — самую важную, одну из тысячи. И догадаться, кому она должна принадлежать. Просто, как дважды два четыре, на то он и китч.

– И не усердствуй, ради бога, в работе над словом, — грустно заметил Панин. — Китч этого не терпит…

– Ай, брось ты! — отмахнулась я. — Чего ты мне азы грамоты втолковываешь? Структурные признаки жанра — дело десятое. А тема?

Панин помрачнел и сказал, что не знает темы — у него есть просто предчувствие этой темы; он удалился в комнату, вернулся с какой-то книгой, аккуратно обернутой в газету. Из книги высовывала нос закладка.

– Потом посмотришь, завтра, на свежую голову… И слава богу, если это предчувствие меня обманет.

– А куда мне теперь двигаться? Я уперлась в стену.

Панин посоветовал: зарисуй для начала своих приятелей — ну, тех, кто у Крица собирался под нашим старым добрым небом. Им были адресованы приглашения. Возможно, кто-то из них знает, откуда у нищего пенсионера такая прорва денег, что он смог набить холодильник датскими деликатесами.

– Телефон у тебя где, в коридоре? Сейчас Алке позвоню. Она должна знать — кто куда попрятался.

Алка не откликалась.

Странно. Она патологический домосед, ее крайне трудно выманить из дома и среди бела дня, не то что в двенадцать ночи… Что-то меня тревожило… Ах, да, в ходе нашего последнего разговора, когда Алка меня изощренно материла за то, что я бросила ее одну на даче, она призналась, что ей страшно хочется выпить. Если она выпила, то дело швах. Строго говоря, ей надо вшивать "торпеду". Или закодироваться. Иногда — в перерывах между голоданиями — она слетает с катушек, причем отчаянно. И все бы ничего, завались она в таком состоянии где-нибудь дома. Но нет — ее вечно тянет на улицу — представлять. Такой бродячий театр одного актера. Как правило, она сваливается где-нибудь на улице, и счастье, если это большое бездыханное тело попадется на глаза мильтонам. Они отвозят ее в женскую вытрезвиловку — я уже пару раз забирала ее оттуда. А если нет — то мало ли что у нас туг, на Огненной Земле, случается по ночам… Однажды ее какие-то ночные граждане употребили прямо под кустом — на этот раз не по телефону.

Я высказала Панину свои пожелания.

Мне необходимы: ледяной душ; крепчайший кофе; автомобиль; "антигаишные" шарики; сколько-нибудь денег; Джойс.

Милый друг мне все это предоставил, провожая меня до машины, стоящей под его окнами, он сдержанно поинтересовался:

– Душ, кофе, то, сё — это понятно. А "Улисс" тебе зачем?

– Алка имеет обыкновение похмеляться Джойсом.

Я двинулась в сторону Садового. Остановилась в одном из переулков, достала из сумки Серегину книгу, хранящую, как он выразился, "предчувствие темы". Это был Бунин, фрагмент из записных книжек. Простым карандашом было подчеркнуто:

Мы редко по-настоящему чувствуем смысл знакомых формулировок.

"Сердце упало" — из этого ряда.

В эту минуту я, кажется, отчетливо ощутила телом и душой — как оно падает, падает, катится неизвестно куда.