Я осторожно приоткрыл дверь в комнату соседа. Или это мистика, или гениальная душа Андрюши проснулась от долгого сна — не знаю, не знаю — но все было именно так: крупные неловкие тени громоздились в углу, наваливаясь друг на друга, стремясь расправить плечи и развалить старые, закопченные стены; и потолок — наверное, благодаря тусклому свету керосинки — давил, стискивал притененный воздух, густо набитый запахами жареной картошки. Музыка сидел в левом углу; рука его висела над сковородой по соседству с женской рукой, принадлежащей тети Тониной дочке; Костыль грел в ладони чашку; сама тетя Тоня, казавшаяся безглазой, по наитию, будто бы наощупь, лила в расставленные по краю стола чашки черную жидкость; и спиной к нам, зрителям, в четверть оборота, стояла девочка, и левая ее щека, видимая нам, была немыслимо кругла.
Копиист за моей спиной тихо произнес:
– Господи…
Я обернулся; я видел, как медленно опускаются его веки. С минуту он стоял, прикрыв глаза, — наверное, выискивал что-то в памяти.
– Господи, так не бывает, — сказал он, отшатнулся, привалился спиной к стене коридора.
– Бывает, — возразил я и прикрыл дверь.
Бывает, бывает… Сложим наши палочки — одну к одной.
