— Ой, какой я дурак! — ругал себя крестьянин, молчавший все последние дни. — Зачем бросил сына в реку? Ему тогда тоже было два года. Почему не додумался до такого простого выхода? У меня не голова, а тыква! Если бы я оставил его на базаре, как отец оставил Ань-ина, кто-нибудь взял бы его к себе. Сейчас он был бы уже взрослым. И когда-нибудь вернулся бы ко мне… Он стал бы таким же умным, как этот Ань-ин!
Сразу завздыхали еще несколько человек. Кто-то стал всхлипывать, кто-то рыдать, ругая себя за то, что своими руками загубил своих детей. Начали проклинать указы о подушных налогах. Но никто не посмел и заикнуться о Сыне Неба. Весь свой гнев люди обращали против сборщиков налогов и деревенских старост: они взимают налоги сверх меры, а большую часть присваивают. Значит, настоящие убийцы их детей — они, все эти сборщики и старосты!
В ту ночь байшаньцы были еще более возбуждены, чем при рассказе Ань-ина о родословной нынешнего Сына Неба. Но все равно утром обитатели землянки поднялись по звуку била и побрели к строящейся дороге. Они по-прежнему покорно гнули спины и стонали под плетьми жестоких надзирателей.
Прошли безлунные, темные ночи, и работа строителей дороги стала еще изнурительнее. В последние дни появилась сумасшедшая женщина — растрепанная, в изодранной одежде. Она бродила среди работающих. Надзиратели отгоняли ее, замахивались плетками, но ударить сумасшедшую считали ниже своего достоинства. Так она и ходила, ничего и никого не боясь. Говорили, что она пришла сюда из далекого селения, откуда-то с той стороны горы. У нее была семья: муж, двое детей. Первого в свое время отдали в рабство за долги. Появился второй ребенок. Чтобы не платить налога, отец решил избавиться от новорожденного. Ночью он отнес младенца в кустарник на склоне горы, надеясь, что его съедят волки. Утром мать обнаружила на соломе возле порога наполовину съеденного ребенка — узнала его по пеленке. Оказывается, их же собака, бродившая ночью по окрестностям, наткнулась на добычу и, съев половину, другую принесла домой. Женщина тут же сошла с ума. Муж в ярости убил собаку, поджег хижину и, бросив свой клочок земли, куда-то исчез.
С горечью наблюдал Ань-ин за несчастной женщиной. Она держала в руках продолговатый камень, прижимая его к себе, словно ребенка. Изредка подходила к мужчинам:
— Вот, малыш, твой отец! Он убьет собаку, и ты останешься жив. Не плачь!.. — И тут же разражалась безумным хохотом: — Ха-ха-ха… Да это же камень!.. Камень!.. — Рассудок ее словно прояснялся на минуту. Бросив камень, она обращалась ко всем: — Отгоните собаку! Бейте собаку! Она сожрет вас всех!
Люди опускали глаза, скрежетали зубами, но молчали.
К полудню на склоне сопки, там, где изгибалась река, а вместе с ней и строящаяся дорога, поднялся сизый дым, раздались крики. Работавшие вблизи люди побежали туда. Ни ругань, ни плети надзирателей не могли остановить толпу. Поспешили и байшаньцы, вместе с ними подошел и Ань-ин. Он увидел, как из догорающего костра крюками выволокли обгоревшие человеческие останки. В нос ударил горький чад. Смрад вызывал рвоту.
— А что еще ей оставалось делать?! — кричал кто-то в толпе.
— Что случилось? — спрашивали через головы друг друга люди.
Из коротких, скупых ответов стало известно, что муж сгоревшей женщины тоже работал на строительстве дороги. В его отсутствие в хижину зашли деревенский староста, сборщик налогов и два стражника. Кроме налога отобрали все, что было, и тут же устроили пьянку. Напившись, они изнасиловали несчастную. В суматохе возник пожар. Хижина сгорела дотла, а в ней и спящий ребенок. Женщина в отчаянии бросилась к мужу на строительство дороги, но уже не застала его в живых. Оказывается, в то же самое время, неся на спине мешок с землей, он оступился и, свалившись на камни, размозжил себе голову. Узнав об этом, жена взобралась на груду хвороста и подожгла себя.
Каждый из собравшихся думал о том, что такое может случиться и с его семьей, и с ним самим. Многим приходила в эти дни в голову мысль о самоубийстве, которое разом избавило бы от всех мук и терзаний. Люди были доведены до крайности страданиями, лишениями, оскорблениями.
— Что еще за налог взяли с нее?! — кричали в толпе.
— Со вчерашнего дня собирают новый налог! Налог для строительства дороги!
— Этой, что ли, дороги?
— Наверное, этой!
— Мы здесь работаем, а там отбирают все, что осталось! Насилуют наших жен!
Весть о новом налоге передавалась из уст в уста. Она прокатилась холодной волной по морю людского горя.
— Хватит терпеть! Хватит терпеть!
Лавиной двинулись люди. Двинулись туда, где столпились испуганные надзиратели: пешие, конные… В них полетели камни, палки, все, что попадало под руку… Разъяренные люди опрокинули, растоптали надзирателей, подожгли их деревянные домики.
— Хватит терпеть! — кричали восставшие.
