В одном из восточных портов судоходная компания срочно ищет судовладельца, который доставит дешевый груз в Сингапур. В порту ждет изящный трехмачтовый барк, уже загруженный и укомплектованный малайским экипажем. По авторитетной рекомендации владелец передает своего матроса молодому, только что назначенному капитану в качестве первого командира. Расстояние от порта до порта: 800 морских миль – расстояние, которое суда, подобные только что упомянутому, преодолевают за десять дней. Однако молодому английскому капитану, требуется вдвое больше времени. Первое командование сопровождается чередой кризисов: отсутствие ветра, болезнь экипажа, в добавок ко всему его безумный первый помощник считает, что корабль преследует злой дух бывшего капитана. Теневая черта – та черта, которая отделяет нашу беззаботную юность от зрелости, от нашего нового чувство ответственности за других. Перейти её – значит уже никогда не стать снова таким как прежде. Для главного героя такой чертой становится первое командование кораблём.
Joseph Conrad, «The Shadow-Line»
© перевод с английского А. Полоцкой
© ИП Воробьёв В.А.
© ООО ИД «СОЮЗ»
Только у тех, кто молод, бывают такие мгновения.
Я не говорю о тех, кто очень молод. Нет. У тех, кто очень молод, собственно говоря, мгновений не бывает. Привилегия ранней молодости – жить не оглядываясь, всегда упиваясь прекрасной надеждой, не знающей усталости и самоуглубления.
Закрываешь за собою калитку отрочества – и входишь в зачарованный сад. Самые его тени светятся обетованием.
За каждым поворотом тропинки свои соблазны. И не потому, что это неоткрытая страна. Отлично знаешь, что весь человеческий род прошел по той же дороге. От этого-то очарования всемирного опыта и ждешь необычного или личного ощущения – чего-то своего, собственного.
Идешь вперед, узнавая следы своих предшественников, возбужденный, увлеченный, готовый одинаково к удаче и к неудаче – к живописной общей доле, скрывающей столько возможностей для достойного или, пожалуй, для удачливого. Да.
Идешь вперед. И время тоже идет – пока не замаячит впереди теневая черта, предостерегающая тебя, что страну ранней юности придется тоже оставить позади.
Это-то и есть та пора жизни, когда могут наступить мгновения, о которых я говорил. Какие мгновения? Да мгновения скуки, усталости, неудовлетворенности. Безрассудные мгновения. Я хочу сказать – мгновения, когда молодежь склонна к безрассудным поступкам, как, например, внезапная женитьба или беспричинный отказ от работы.
Здесь была не женитьба. Так далеко со мной дело не зашло. Мой поступок, как ни был он безрассуден, походил скорее на развод – почти что на бегство. Без всякой сколько-нибудь разумной причины я бросил место списался с корабля, – покинул судно, о котором нельзя было сказать ничего дурного, кроме разве того, что это был пароход и поэтому, может быть, не имел права на ту слепую верность, которая… Словом, нечего стараться приукрасить то, в чем я сам даже и тогда был отчасти склонен видеть просто каприз.
Случилось это в одном восточном порту. Судно было восточным судном, так как было приписано к этому порту.
Оно плавало среди темных островов на синем, изборожденное рифами море, с английским флагом на кормовом флагштоке и вымпелом судовладельца на топе мачты, тоже красным, но с зеленой каймой и белым полумесяцем.
Ибо хозяином судна был араб и к тому же потомок пророка. Оттого и зеленая кайма на флаге. Он был главой большого племени местных арабов, но в то же время самым лояльным подданным многоплеменной Британской империи, какого только можно найти к востоку от Суэцкого канала.
Мировая политика не интересовала его нисколько, но он пользовался большой незримой властью среди своего народа.
Нам-то было совершенно безразлично, кто хозяин. По мореходной части ему приходилось пользоваться трудом белых людей, и многие из тех, кто у него служил, в глаза его не видели, с первого и до последнего дня. Я сам видел его только раз, совершенно случайно, на пристани – старого смуглого человечка, слепого на один глаз, в белоснежном одеянии и желтых туфлях.
Руку его немилосердно целовала толпа малайских паломников, которым он помог деньгами и съестными припасами. Я слышал, что милостыню он раздавал очень щедро, чуть ли не по всему Архипелагу. Ибо разве не сказано, что «милосердный человек друг аллаху»?
Превосходный (и живописный) хозяин-араб, из-за которого не приходилось ломать себе голову, превосходнейшее шотландское судно – ибо таким оно было сверху донизу, – превосходный корабль, легко содержимый в чистоте, необыкновенно удобный во всех отношениях и, если бы не движущая сила в недрах его, достойный любви каждого; я по сей день питаю глубокое уважение к его памяти.
Что касается рода торговли, которым он занимался, и характера моих товарищей, то они не могли бы нравиться мне больше, если бы жизнь и люди были созданы по моему заказу каким-нибудь добрым волшебником.
И вдруг я все это бросил. Бросил так же беспричинно, как беспричинно для нас – птица улетает с удобной ветки. Я словно, сам того не сознавая, услышал какой-то шепот или увидел что-то. Да… может быть! Вчера еще все обстояло совершенно благополучно, и вдруг на следующий день все исчезло: прелесть, аромат, интерес, удовлетворение – все. Понимаете, это было как раз одно из тех мгновений. Хандра поздней юности напала на меня и увлекла.
Увлекла с этого судна, хочу я сказать.
Нас на борту было всего четверо белых, команда из калашей и два младших офицера – малайцы. Капитан вытаращил на меня глаза, точно недоумевая, что на меня нашло. Но он был моряк, и он тоже был когда-то молод.
