В коридоре я наткнулась на Торина, неспешно и важно шествующего куда-то с видом прославленного генерала или полководца. Позабыв о чувстве собственного достоинства, я ринулась к нему:
— Ну что?!
— Пляши, Тень, — вместо ответа потребовал несносный графеныш.
— Чего?!
— Пляши, говорю. А то ничего не расскажу. Ну давай! Раз-два-три, раз-два-три!
Голову я, конечно, от всех произошедших накануне событий потеряла. Но еще не настолько.
— Вот еще! Не больно-то и нужно. Я сейчас к милорду Ирриону схожу, он мне без всяких танцев и прыжков все расскажет.
Ну разве же лишит Торин себя удовольствия выболтать мне все самолично?
— Ладно, знай мою доброту! Слушай так. Но за это ты потом мне песенку споешь.
— Чего?! — поразилась я, не зная, что и подумать. Великим умом Торин никогда не отличался. Но уж настолько раньше все-таки не дурел. То пляши ему, то пой… Что он еще потребует? Похоже, великое потрясение под названием «участие в турнире» все-таки не прошло для Лорранского-младшего бесследно. Тело-то, возможно, мы с Цвертиной и сберегли, а вот рассудок явно тронулся.
— Песенку, — совершенно спокойно пояснил нахальный Торин, — Коротенькую какую-нибудь, но красивую. Цвертина говорила, что у тебя отличный голос.
— Чтоб ты сто лет жил! А балладу на пять часов не желаешь?! — взвилась я, с трудом удерживаясь от искушения цапнуть своего клиента за шкирку и как следует потрясти, как нашкодившего котенка. Но какими же могут быть коварными те, кто считается друзьями! Какие еще мои маленькие тайны успела выболтать аристократенку магиня?! — Не хочешь ничего рассказывать — не надо!
— Да ты не нервничай, — пошел на попятную Торин, увидев, как с моего плеча снялась преисполненная боевого пыла Тьма. Разумеется, даже неумный граф понимал, что моя вонато на него не нападет, но одно дело понимать и совсем другое — видеть демона, с азартным клекотом кружащуюся над его макушкой и, кажется, уже примеривающуюся снять скальп. — Моему отцу да магине своей спасибо скажи — они сумели все устроить, причем совершенно независимо друг от друга. Так что ты в тюрьму даже два раза сходить сможешь — сегодня и завтра. Конечно, к такому заключенному так просто пускать не положено, но деньги и влиятельные друзья могут многое.
— Так это же замечательно! — взвизгнула я, хлопая в ладоши. Попадись мне в тот момент Лорранский-старший или Цвертина — и им бы грозила смерть от удушения в моих признательных объятиях, — Как славно! Меня пропустят в тюрьму! И как мне их благодарить?
— Отец сказал… — Торин надулся от обиды, посопел немного, но все-таки докончил: — …лишь бы ты меня берегла и ни в какие неприятности ввязываться не позволяла, а в остальном во Мраке вековечном собственными костями сочтетесь.
Я невольно поморщилась. Отчего-то эта старая пословица, которая никогда мне не нравилась, стала уж слишком часто проскальзывать в речи окружающих. Такое ощущение, что все прямо так во Мрак вековечный в ближайшее время и собираются. И меня, соответственно, с собой приглашают, чтобы окончательные расчеты произвести.
— Ладно. — Возбуждение схлынуло так же стремительно, как и появилось, и мною овладела беспомощная горькая тоска, подозрительно похожая на обычный испуг, — Торин, вот ты мне скажи… Ну… Мы же Каррэна вчера видели, правда?
— Правда, — враз посерьезнев, подтвердил Лорранский. — Я сначала подумал, что умом тронулся. А потом ты как завизжишь… Жуть, мне показалось, что тебя заживо резали — так ты орала. А потом и вовсе упала. А я-то раньше считал, что ты на обмороки не способна, чай, не воспитанная в монастыре благородная девица.
— Сомнительный комплимент, — вполголоса пробормотала я, уже забыв про Торина и думая совершенно о другом.
— Осторожно, миледи! Ступенька! Ах, как же здесь темно!
— Благодарю, — покорно кивнула я. Ну не рассказывать же услужливому, до тошноты любезному тюремщику, что храна вполне способна быстро и уверенно передвигаться даже в кромешной темени, ориентируясь лишь на отражающийся от стен звук собственных шагов! А уж подобным мрачным полумраком ее и подавно не устрашить. — Далеко еще?
— Нет, — вновь расплылся в восторженной улыбке сопровождающий меня толстячок. — Во-о-он до того поста, потом направо и прямо, прямо, прямо…
Судя но тому, на каком расстоянии находился «во-о-он тот пост», топать по подземным казематам мне предстояло еще полчаса, не меньше. А уж как далеко протянется это «прямо, прямо, прямо» — одним богам только известно.
Главная городская тюрьма, в которую сволокли пленного альма, была местом унылым и страшным. Даже посетителям хотелось бежать отсюда без оглядки. Про заключенных и говорить нечего.
