ПРОЛОГ
Исследовательский Центр промышленных технологий
Филадельфия, штат Пенсильвания
19 октября 1993
17:00
Редко кому удается быть счастливым в этом мире. Нет, не так. Редко кому удается понять, в чем же оно, его счастье. Чаще всего человек блуждает в потемках, шарахается от одного пробного удовольствия к другому, бросается то в работу, то в загулы, то в игру, то в безделье, каждый раз убеждаясь, что да, определенное удовольствие получить можно, но не более, называть это счастьем — чрезмерное преувеличение. И только некоторым, по прошествии времени, после многократных ошибок, удается разобраться, в чем же, собственно, их счастье заключается. Понять, что счастье — это не достижение, не фиксированное состояние, ему не скажешь: «Остановись, мгновенье!» Счастье — это динамический процесс. Процесс обмена энергией, чувствами, знаниями — с любимым человеком. Ну хорошо, пусть не с человеком, если вам так не повезло, а с домашним животным… Все равно: ты должен отдавать себя — лучшее, что ты знаешь, умеешь, чувствуешь. И получать от него взамен такой же мощный искренний поток. Этот процесс взаимного воспитания, образования, проникновения привычками и предрассудками, поглощения, пропитывания друг другом — и есть счастье. Для того чтобы это понять, надо хоть раз ощутить, почувствовать на себе ни с чем не сравнимое состояние радостного бурлящего покоя. Это очень важно — именно покоя. Наспех, второпях счастья не бывает. Надо быть уверенным и в себе, и в партнере — не исчезнет, не уйдет, не пропадет, не предаст… И как только ты этого состояния достигаешь, тут же, как правило, счастье тебя оставляет! То ли партнер, измененный, обогащенный тобой, вдруг решает, что ты его больше не интересуешь, ему, такому хорошему, можно найти кое-что и получше. То ли ты вдруг замечаешь, что встречный поток оскудел, — и начинаешь мысленно шарить по сторонам в поисках чего-то лучшего. То ли — и это самое страшное — вдруг с ужасом обнаруживаешь, что все мы не вечны под луной, что человек смертен. И смерть забирает именно того, кто тебе наиболее дорог и близок. Так или иначе — ты остаешься один. И внезапно понимаешь — только теперь: а ведь я был счастлив! Но остается только вспоминать, страдать, истекать невысказанными мыслями, фразами, желаниями. Смотреть на его одеколон на ванной полочке и, прячась от самой себя, брызгать на подушку рядом с собой — пусть хоть во сне кажется, что он здесь, рядом. Заказывать в вашем любимом кафе кофе — именно двойной и с двумя ложечками сахара — он любил такой. Читать в газетах по привычке сначала его гороскоп, а потом уже свой… А тут, на пустой стоянке такси, он бы обязательно процитировал кого-нибудь из Отцов-Основателей. И пепел… Ты всегда ругала его, когда он стряхивал пепел в мойку. Да бог с ним, пусть бы стряхивал! Сколько угодно. Самой, что ли, закурить и стряхнуть?.. А этот кактус на подоконнике он подарил тебе на какой-то незначительный праздник — вон как расти начал, того и гляди зацветет. Его нет, а кактус цветет!
Чем больше счастье, тем оно короче. Чем больше счастье, тем сильнее боль, когда его утратишь.
И главное: умом-то понимаешь, что уже все кончилось, не вернется, не повторится, не увидишь больше никогда. ан нет. Какой-то удивительно упорный червячок надежды скребется внутри, точит тебя, нашептывает, заволакивает глаза слезами. Вдруг… может быть… Бывают же чудеса на свете! Вернется… хоть на чуть-чуть... Неужели нет бога на небе?! Неужто он меня не слышит?!
Уход в могилу — как бы ужасна, кощунственна, цинична ни была эта мысль, — наверное, лучший из возможных вариантов расставания. Червячок замолкает быстрее, смиряясь с неизбежностью. Отсутствуют любые, даже мимолетные, контакты с утраченным человеком, кромсающие душу телефонные звонки, обязательные встречи для «передать его любимую бритву», случайно оброненные общими приятелями фразы вроде «А твой-то вчера…». Смерть милосерднее. Еще и тем, что после нее бывает-меньше злорадствующих, уж со всяком случае — гораздо меньше, чем сочувствующих, по крайней мере — на словах. И, наверное, быстрее можно прийти в норму. Вернуться к обычной жизни. К вечному поиску счастья…
Впрочем, Лорен Кайт от этих соображений никакого облегчения не испытывала. Она всего лишь, как это нередко бывает с людьми, охваченными горем, полностью сосредоточилась на собственной боли, не просто тонула в ней, а сознательно стремилась в глубину — быть может, полагая, что там, на дне отчаяния, легче будет найти опору, твердую почву под ногами, оттолкнуться и всплыть на поверхность.
