– Ты сиди: и так умаялся. Не шутка в твои-то годы. Сам сбегаю, гляну – за той кромкой леса мы вроде ставили два стожка.
– Три, – поправил Захар.
– Я – мигом…
Захар действительно устал до невозможности и был благодарен Егору. Тот вернулся со своим обычным:
– Ни клока.
Это означало, что сено отсюда давно, еще до снега, вывезли к фермам. А теперь оказывается…
– Егор, Кузьмин! – крикнул председатель. – Ну-ка, иди сюда!
Егор стоял возле Варвары, что-то говорил ей, а дочь Устина Морозова беспокойно, даже испуганно крутила головой, поглядывая на отца. Он нехотя повернулся на голос, не спеша подошел к Большакову.
– Мы же смотрели с тобой в Пихтовой пади? Ты сам смотрел.
Егор устало поднял голову, бросил взгляд на Устина, потом на Юргина, застывшего на одном месте, превратившегося в столб, и проговорил:
– Не заметил под снегом.
Устин Морозов переступил с ноги на ногу, усмехнулся тяжело:
– Вот и верь тебе…
– Ничего не понимаю, – проговорил председатель. – Ты что, Егор, за дурака меня считаешь?! Как это не заметил? Если не знал, что в Пихтовой пади есть сено, зачем людей туда завернул?
Егор Кузьмин опять поглядел на Устина и проговорил так, будто отвечал не председателю, а Морозову:
– Фрол Курганов мне сказал. Вчера лазил по тайге на лыжах и наткнулся…
– Фрол? – переспросил удивленно Большаков. – Ну-ну… Может, ты, Борис Дементьевич, объяснишь, как все это понять? – спросил он у Корнеева.
– Н-да… – задумчиво произнес агроном.
– А чего тут объяснять! – подал вдруг голос Колесников. – Стожки за кромкой леса были поставлены. Все тут яснее ясного. Хитрецы-мудрецы!
И, ничего больше не прибавив, ушел.
Петр Иванович переводил взгляд с одного на другого, пытаясь понять: что же произошло?
– Ладно, разберемся, – проговорил Захар Большаков. – Сваливайте, а завтра до свету всех своих возчиков отряжай в Пихтовую падь. Слышь, Устин?
– Не глухой, – тихо и виновато откликнулся Морозов, – За пару дней все, сколько там есть, вывезем.
– Завтра ж утречком редактора надо до полустанка подбросить, – сказал Корнеев.
– Да, да, чуть не забыл, – кивнул Большаков, – скажи Фролу, чтоб подводу дал.
– Будет сделано, – бесстрастно промолвил Устин.
– А может, Петр Иванович, подождешь все же? – повернулся председатель к редактору. – Мой примус Сергеев обещался завтра к обеду наладить. Вот ведь случится же… Да и грузовики во второй половине дня пойдут туда за жмыхом.
– Да нет, Захар Захарыч, срочные дела в редакции. Ничего, я с удовольствием в санях прокачусь.
– Ну, гляди…
И все разошлись в разные стороны. Остался только Егор Кузьмин и стал помогать Митьке с Филимоном сваливать воз. Никулина спросила сверху:
– Еще, что ли, будем работать? Или слазить нам? Помогите тогда слезть.
Митька молча взял с саней веревку, перебросил через скирду.
– Держи крепче, – сказала Клавдия и стала спускаться по противоположной стороне скирды, держась за эту веревку.
– И упадешь, так не расколешься… Не стеклянная, – ухмыльнулся Митька, к которому начало возвращаться хорошее расположение духа.
Конец веревки в руках Митьки ослаб – значит, Клашка спустилась. Очередь была за Иринкой. Однако та не трогалась с места.
– Ну, а ты чего? – спросил Митька. – Ночевать там собралась? Зарывайся тогда в сено, там тепло.
– Да уж ты-то знаешь, тепло или холодно, – насмешливо сказала Ирина.
– О-о… – протянул невольно Митька и помрачнел, догадываясь, о чем говорит Иринка. – Так… Держи, Егор, конец. Барышня, оказывается, капризная.
Но не успел Егор взять из рук Курганова веревку, как Иринка, оттолкнувшись от скирды, прыгнула вниз, на кучи сваленного сена.
– Ты что делаешь?! – испуганно закричал Митька, когда Иринка уже оторвалась от стога. Закричал так, будто его крик мог подхватить Ирину и мягко поставить обратно на скирду. – Что ты делаешь?
Иринка упала на сваленное с возов сено и кубарем скатилась прямо в снег. Митька подбежал к ней и закричал еще громче:
– Дура! Ведь там вилы!
– Спасибо. Я и не знала, что есть такое красивое имя.
– Да ведь…
– Отойди! – прокричала теперь Ирина, и на глазах ее проступили слезы.
Она встала, покачнулась и, прихрамывая, не оглядываясь, пошла к телятнику.
Митька молча проводил ее глазами. Достал папиросу, закурил. И снова посмотрел вслед.
Когда она скрылась, проговорил, подмигнув Варьке:
– Подумаешь… принцесса зеленодольская!
Проговорил вроде беззаботно, а в голосе прозвучала обида.
Петр Иванович проснулся рано.
За окнами стояла еще плотная тьма, а в комнате плавал уже странный полусумрак. Сквозь этот густой полусумрак Петр Иванович видел потолок, противоположную стену, кровать у стены, на которой спал Анисим. И потолок, и стена, и кровать Анисима были, казалось, где-то далеко-далеко, оттого и виднелись чуть-чуть, расплывчато.
Смирнов лежал, думал обо всем увиденном и услышанном за вчерашний день. И в самом деле, специально, что ли, кто-то запрятал эти злополучные стожки за кромку леса?
За стеной гремела заслонкой Ирина, растапливая, видимо, печь.
