Кто знает, если бы не эти светлые капельки, падающие с Марьиных волос, может, Фрол и не пошел бы партизанить. Он помнил о них почему-то долго, а потом забыл.
В отряде Фрол Курганов вел себя так, будто дело шло совсем не о жизни и смерти, будто взрослые люди собрались, чтобы поиграть в войну. Если отряд стоял поблизости от какой-нибудь деревни, Фрол оставлял на сохранность Антипу Никулину свою винтовку и, сунув, однако, в рукав финский ножик, тайком уходил к девкам.
Когда Марье стали известны его ночные похождения он, пожав плечами, невозмутимо заявил ей:
— А я что, с тобой, что ли, играть должен? А то давай... сообразим.
От неожиданности Марья смутилась. И тут произошло невероятное — Фрол тоже растерялся и покраснел.
— Только у тебя и уменья, — тихо проговорила Марья. — Только в этом ты... сообразительный.
Несколько дней Курганов ходил сумрачный и задумчивый. Отряд в то время метался в огненном кольце, пытаясь выйти из окружения. Каратели наглухо заложили все выходы, пытаясь загнать партизан в топкие трясины, выбраться из которых могла разве только птица.
И вдруг Курганов исчез. Даже Антип не знал, куда девался Фрол.
— Ну и черт с ним! — махнула рукой Марья.
— Хе-хе!.. Где-нибудь в постели молодца прихватили. Еще потненького, — высказал предположение Антип.
— А все же, Марья, сменить бы лагерь, — сказал осторожный Захар Большаков. — Что-то все обдумывал Фрол последнее время.
Помолчала Марья, глухо сдвинув светлые брови над глубоко запавшими глазами.
— Н-нет, Захар, что ты! Он блудливый, как кот, а совесть у него вроде есть.
— У него совести, сколь у меня денег, — вставил Антип. — Валялась в кармане копейка, да и ту пришлось разменять.
Отряд все же ушел на новое место, оставив на всякий случай засаду. Но ни в эту, ни в последующие ночи на пустой лагерь никто не нападал.
Фрол явился через неделю, каким-то образом отыскав новое место стоянки отряда. Явился оборванный, окровавленный, с перевязанной головой. Впереди него, согнувшись, как старики, вышагивали гуськом шесть человек в гимнастерках и кителях с погонами, но... без штанов, со связанными за спиной руками. Между собой все люди тоже были связаны, причем довольно любопытным образом: от рук переднего двухметровая веревочная петля тянулась к шее следующего. Если бы кто вздумал бежать, он обязательно повалил бы двух других, намертво затянув петли на их шеях, да и на своей собственной.
Сам Фрол, в колчаковской солдатской форме, помахивая наганом в правой руке, замыкал это необычное шествие. Левой он, как кучер, держал конец веревки необычной упряжки, привязанной к рукам человека с полковничьими погонами.
Грохнул над лесом партизанский хохот, да такой, какого никогда не слыхивали здешние места.
А Фрол невозмутимо выстроил людей в шеренгу, разрезал веревки, скомандовал:
— Стыд за-акрыть! Ну, кому команда сказана?! С женщиной будете разговаривать...
Кругом стоял стон. Партизаны катались по земле.
— Фролушка... Уморил!
— Посади ты их, чтоб пониже были...
— Жестко. Наколются же...
— Полковнику-то подстели хоть...
— Учудил... з-зараза!..
Антип Никулин вопил, будто его резали:
— Святое пришествие! Седьмое чудо! Держите, братцы-и, изойду хохотом! Наизнанку вывернуть...
Выскочила на смех Марья из землянки, остолбенела на мгновение. Но не удержалась и она. Прыснула совсем по-девичьи себе в ладони и юркнула обратно.
Тогда вышел Захар Большаков, нахмурился, хотя в глазах метались веселые искры.
— Одеть, — коротко приказал он. — Что за парад?
— Обыкновенный. Офицерский, — буркнул Фрол.
— О-ох! — все еще закатывался Антип. — На генеральский бы ишшо глянуть — и помирать можно. Вон какие парады пошли! Раньше при одеже парадили. А ныноче иначе...
Притащили кугу мятых крестьянских штанов. Приведенные Фролом люди торопливо натянули их.
Вышла Марья. Уголки ее губ все еще подрагивали. Фрол встал перед Марьей, вытянул руки по швам:
— Так что докладываю. Его высокоблагородие али, может, превосходительство даже, господин полковник со своими командирами... Все благородия извиняются, что маленько рожи с перепою опухшие да что без нижних одежд, а проще говоря — что без штанов.
— Как же ты, Фрол, взял их? — удивленно спросила Марья.
— Да уж как... сообразил, — ухмыльнулся Фрол.
Взглянула на него Марья, но ничего не ответила. Только ей одной понятен был ответ Курганова.
— И еще соображаю, — продолжал Фрол, — если пощупать сейчас Дубровку, — брызнут из деревни погонники, как горох с пересохшего стручка. Сами себя подавят, задние передних. Остановить-то некому...
— Захар, собирай людей по тревоге, — коротко сказала Марья.
Из деревни Дубровки колчаковцев выбили действительно легко. Лишившись командиров, каратели лезли под пули, как стадо баранов. Уцелевшие рассеялись по лесу. Отряд вышел из окружения.
Так Фрол никому и не сказал, каким образом удалось ему захватить колчаковских офицеров. На все вопросы лениво отвечал:
— Ночь была, не помню.
Или показывал на свою забинтованную голову:
— Помнил, да, вишь, прикладом память выбили...
А в конце концов заговорил более энергично:
— Да ну вас всех к чертовой матери!
