– Пиши, только детали не потеряй. И что дальше?
– А дальше они на меня шлем летный надели, задом наперед, чтобы глаза закрыть. Так шлем этот вонял поддельным одеколоном «Коти». Приехали. Провели меня в дом и сняли шлем. Комната как в собственном доме, стол вязаной скатертью покрыт. Кровать полутороспальная с блестящими шишкам. Над кроватью портрет Ленина.
– А как они себя называли?
– Ричард и Альфред. Только морды у них больше для Ванек сделаны. Рассказывать, как было?
– Конечно.
– А молодой человек не смутится?
– Ему по должности не положено.
– Хорошо, – Лариса Васильевна закурила новую папиросу.
– Я, Федор Яковлевич, не такое видела. Две недели в семнадцатом с Кавказского фронта в Москву добиралась. Натерпелась, насмотрелась. Ну ладно. Привел он меня в комнату с Лениным и говорит: «Ваш муж арестован». А я ему: «Чего несешь, нет у меня мужа». А он в ответ: «Ложись, сука, иначе пристрелю». Покувыркались мы с ним часок. Потом второй пришел. Но слабенький, его минут на пять хватило. А потом оба пришли. Когда меня выводили, спьяну, поди, шлем-то не натянули. Так Альфред печку растапливал денежными бандеролями.
– Чем, чем? – удивился Мартынов.
– Бумажками, которыми пачки денег опечатывают.
– И много их было?
– Прилично. Потом во дворе они на меня шлем напялили, но я вторую машину увидела «Рено». Потом меня выкинули на окраине. Ничего не взяли, кроме денег. Но я добралась.
– Спасибо Вам, Лариса Васильевна. Ох, какое спасибо!
Манцев читал какое-то старое дело.
В дверь постучали, и сразу же вошел Мартынов.
– Василий Николаевич, прочтите протокол допроса потерпевшей Соболевской.
– Певица из кабаре «Не рыдай»?
– Именно.
Манцев взял, начал читать.
– Федор ну прямо Мопассан.
Мартынов деликатно промолчал.
– А вот это интересно, печку растапливал денежными бандеролями. Уж не эти молодцы в Старо-Ваганьковском на машину с деньгами напали?
– Возможно, и похоже очень.
– Бросай все, Федор, и ищи эту сволочь, пока они все деньги не пропили.
– Трудновато, три с гаком миллиона.
Татьяна и Леонидов начали прощаться с друзьями.
– Пора, у Танечки репетиция серьезная…
– «Чайка», – засмеялся Мариенгоф, – Таня – Нина Заречная.
– Откуда известно? – прищурилась Таня.
– Тайные источники.
К столу подошел незнакомый человек.
– Добрый вечер.
– И Вам того же, – ответил Мариенгоф.
– Олег Алексеевич, меня зовут Игорь Федорович Дерзибалев, я редактор питерского журнала «Суд идет». Мне бы хотелось с Вами поговорить.
– Рад с Вами познакомится, Игорь Федорович, но мы сейчас уходим.
– Я не на долго Вас задержу. Приходите завтра на Мясницкую 6, в нашу московскую контору. Я хочу, чтобы Вы стали нашим московским корреспондентом. Гонорар у нас хороший, да и оклад мы Вам неплохой положим.
– Но я уже работаю в «Рабочей газете».
– Одно другому не помешает. Договорились.
– Договорились.
– Жду Вас в два по полудню.
Орест Андрианов шел проходными дворами у Сухоревской площади.
Темноватым и жутким местом были эти переулки, дворы, тупички.
Он свернул в сторону Сретенки.
– Эй, господин богатый, – услышал он за спиной, – поделиться надо.
– Это ты, Лом, здесь бесчинствуешь, да с оглядкой.
– Ой, виноват, Ваше Благородие. Да и В тоже хороши, как фраер сюда поперлись. Закурить угостите?
– А как же.
Свет спички вырвал из темноты лица налетчиков.
– Все знакомые, – засмеялся Андрианов.
– Вы за марафетом или в картишки рискнуть, а может, двушку?
– Да нет, Савелий нужен. Очень. Дело у меня к нему.
– Мы Вас проводим, а не то, не дай Бог, молодые налетят.
Весна неслась, как локомотив под парами. Снег начал таять еще в конце февраля, а солнечный март высушил тротуары, пустил во дворах журчащие ручьи.
Олег Леонидов открыл окно в своем редакционном кабинете.
Посыпалась на пол замазка, затрещали и уныло повисли наклейки из газеты, закрывающие щели.
В кабинет ворвалось солнце и свежий ветер.
Распахнулась дверь, вошел главный редактор.
– Так, решил разморозить коллектив. Если тебе так жарко, я прикажу твою голландку не топить.
– Ты не сделаешь этого, – Леонидов похлопал ладонью по горячему кафелю печки. – Ты только хочешь казаться злым, а на самом деле, твоя душа добра и нежна.
– О моей душе потом. Зачем ты открыл окно?
– Весна. Понимаешь, весна после поганой и злой зимы.
Редактор подошел, затворил окно, закрыл шпингалеты.
– Я их до лета прикажу опечатать, чтобы ты больше не экспериментировал.
– Ты подлинный диктатор.
– Возможно, я диктатор, но вчера я имел долгую беседу в Агитпроме ЦК.
– Ну а что тебе там сказали?
– Там говорили о тебе.
– Царица Небесная, спаси и помилуй.
– Не паясничай.
Редактор достал из кармана портсигар, закурил толстую самодельную папиросу.
– Тебе не предлагаю, ты такого крепкого табака не выдерживаешь.
– Слушай, – Леонидов газетой вытер подоконник и сел, – говори дело.
– Твою статью «Ответ Штальбергу» отметил сам Владимир Ильич.
– Знаешь, раньше, когда императору нравилось сочинение журналиста, то его награждали или золотыми часами с алмазной монограммой, или портсигаром. Мне даже гонорар не увеличили.
