— Наше пуре не хуже романеи, — хвалясь, сказал Тикшай, и вспомнилось ему моление в Репеште, когда он выпил две чашки пуре — с ног чуть не свалился. Хорошо, тогда Чукал на лошади подвез. О Мазярго вспомнил, которую забыл, но всё равно девушка что-то оставила в его сердце…
«А что, неплохо выпить романеи, если сама барыня обещает», — сменил он свои думы.
Надевая рубашку, сказал:
— Мария Кузьминична, прошу тебя: усмири ты Кочкаря как-нибудь…
— Я ему язык отрежу, если понадобится… Ты лучше скажи, когда встретишься со своими людьми?
— В полдень.
— Тогда вдвоем поедем. На тарантасе.
— Это зачем? — рассердился парень.
— Твои люди мне не нужны. С кувшином вина слезешь в Варваровке, угостишь их и оттуда — к сестре. Три улицы, думаю, сможешь пройти. Понял?
— Понял! — обрадованно засмеялся Тикшай. Он был доволен, что и боярыня его понимала.
До Варваровки от терема Львовых — верст шесть по Москве. Запряженный в тарантас рысак за считанные минуты их пробежит. Но Мария Кузьминична переменила свое решение: сначала ее пришлось отвезти к князю Долгорукому, за которым была замужем ее сестра. Долгорукие живут на Воздвиженке. Все дома здесь деревянные, двухэтажные, за ними огороды и сады протянулись, дворы и сараи.
Хоромы Долгоруких были самыми богатыми. Кроме них, они имели под Москвой три села, на реке Яузе — семь мельниц. Сам Юрий Алексеевич служит в Стрелецком приказе. Хороший друг царя. Тот доверяет ему такие тайные дела, о которых не знает даже Борис Иванович Морозов.
Анне Кузьминичне, его жене, двадцать пять лет, самому князю — сорок восемь. У них двое детей: девочка и мальчик.
Тикшай отвез боярыню к Долгоруким и хотел уехать, но княгиня сама его через окно позвала, велела войти.
Анна Кузьминична была одна и скучала. О связи сестры и этого молодого парня она хорошо знала, поэтому встретила пару радостно. Усадила за стол, приказала слугам принести угощения и кокетливо стала расспрашивать, как идут дела у Тикшая и не кружится ли боярская голова. Она, конечно, смеялась над зятем, которого в прошлом месяце царь отослал от себя подальше — навестить воеводу в Тамбове. До его приезда Мария Кузьминична, понятно, будет в «прятки» играть с Тикшаем.
— Ты знаешь, сестра, — ворковала княгиня, — недавно видела Федосью Прокопьевну Морозову. Она совсем с ума сошла: в черном ходит, будто монахиня. По ком, спрашиваю, траур надела? По вере нашей погубленной, говорит. Никона проклинает как губителя православия.
Услышав имя Патриарха, Мария Кузьминична рот прикрыла ладонью. Знал бы об этом разговоре Никон, не стал бы расспрашивать, кто князь да боярин, сквозь жернова бы всех пропустил. Он второй царь на Москве, не меньше.
Тикшай, наоборот, думал о Морозовой. Эту боярыню он трижды видел. Первый раз — когда с Соловков мощи Филиппа привезли, потом — при выходе из Успенского собора. Тогда Федосья Прокопьевна была с Глебом Ивановичем. Муж ее, считай, старик. После той встречи из головы Тикшая она не выходила. Как молодая, красивая женщина живет с человеком, который на тридцать лет старше ее? Чем он взял ее: любовью, умом, богатством?..
Недавно с боярыней снова встречался. Тогда Тикшай ездил в Урусовку навестить дедушкиного брата. Он у Морозовых кучером служит, почитай, полжизни. Деда своего Тикшай не видел — он умер перед его рождением, да и отец уже третий год на небесах. А вот дедушке Левонтию длинная жизнь досталась.
Ну, приехал, сели с дедом беседовать около конюшни, а тут как раз вышла боярыня из терема. Ладная, смуглолицая. Взгляд на Тикшая бросила, словно стрелой пронзила.
— Это кто такой? — спросила она старика.
— Внук брата, — почтительно ответил дед Левонтий. Сам при этом поднялся с бревен, на которых они сидели, и Тикшая за рукав потянул.
Боярыня больше ничего не сказала, ушла по тропинке в сад.
Сейчас вот снова о Морозовой говорят… Богатая, знатная, а против Патриарха восстала. Чего ей не хватает?..
У Долгоруких Тикшай долго не задержался, поспешил на Варваровку на том же рысаке. В назначенном месте нашел дядю Чукала и Кечаса, решили пройтись по базару. Кругом гам, крики зазывал. Вот кузнец с лицом, как глиняный горшок, кричит, вилы-серпы продает. Швец сложил в одну кучу свой товар — сарафаны, портки, чапаны — и с каждого покупателя просит гору денег. «Свиной копченый окорок, свиной копченый окорок!», «Бараний жир, бараний жир!» — кричали из мясных рядов. «Сурская стерлядка!», «Живой сазан!» — не отставали от них продавцы рыбы. «Ги-га-га, ги-га-га» — заглушали всех крики гусей, будто эти домашние птицы сами себя продавали.
Долго бродили эрзяне между шумных рядов. Увидев пустой прилавок, Тикшай позвал туда спутников, сели отдохнуть. Тикшай вытащил из кармана невиданную бутылку-кувшин. Откупорил, выпили по глотку из узкого горлышка. У мужиков головы закружились.
— Хорошее пуре! — похвалил вино Чукал.