Значение «Азбуки» то преувеличивалось, то преуменьшалось. Деникин называл ее просто «Осведомительная организация». Какой-то писатель говорил о ней: «Таинственная и всемогущая “Азбука”». О всемогуществе, конечно, говорить смешно, но звучало величественно, когда говорили о том, что она обслуживала Францию и Англию. Это случилось после того, как Шульгин написал свою статью, переданную Клемансо, и стал «Веди», то есть если не всемогущим, то всеведущим. Но прежде всего «Азбука» обслуживала Добровольческую армию, когда мы ее нашли.
Дело в том, что когда трехтысячный отряд, которым командовали генералы Алексеев, Корнилов и Деникин, ушел с Дона на Кубань, то связь с ними прекратилась. И я послал одного из своих молодых азбучников найти Добровольческую армию. Почти в это же время со своей стороны командование Добровольческой армии послало во главе пятидесяти всадников одного полковника узнать, не переменилось ли положение на Дону. Он выполнил это поручение, и тогда Добровольческая армия вернулась на Дон, а через короткое время этот полковник генерального штаба Владимир Петрович Барцевич вошел в состав «Азбуки» и стал подчиненным «Веди».
Итак, немцы по-джентльменски разрешили редактору «Киевлянина» сказать им в лицо, что он их враг, пока идет война. Но естественно, что немцы такого открытого врага пригласили объясниться. Я не жил в то время у себя дома, потому что все азбучные занятия делались на Никольско-Ботанической, но постоянно приходил на Караваевскую. И вот Екатерина Григорьевна мне как-то сказала, что приходил какой-то немецкий унтер-офицер и просил передать, что меня требует немецкая разведка, помещавшаяся на углу Бибиковского бульвара и Елизаветинской. Я немедленно написал письмо, в котором просил прислать мне приглашение в письменном виде и по какому делу. Через некоторое время я получил такое приглашение. Не помню только, была ли указана причина моего вызова.
Я явился, и меня принял полковник фон Лешник. Он говорил по-русски и начал так:
— Я прочел вашу статью. Почему вы закрыли газету? Зачем вы так ставите вопрос? Ведь вы украинец.
— Вам угодно называть меня украинцем, но я русский. Германия состоит в войне с Россией, а значит, все ясно. Мне кажется, господин полковник, что ваша фамилия славянского происхождения.
— Да, но меня захватила идея германской империи, и я немец.
— Точно так же и я. Меня захватила идея русской империи, и я русский.
Он понял, что тут мы не договоримся, и перешел к допросу.
— Нам известно, что вы получили письмо от генерала Алексеева.
Я знал, что тот полковник, который привез мне это письмо, немцами арестован. Он продолжал:
— Что было в этом письме? Оно есть у вас?
— Нет, я его уничтожил, но могу вам сказать его содержание.
— Именно?
— Генерал Алексеев просит меня оказать содействие полковнику, передавшему мне письмо.
— Содействие в чем?
— Там не сказано в чем, содействие вообще.
Фон Лешник надавил кнопку звонка. Вошел и встал по струнке молодой человек в немецкой форме, по-видимому, из евреев. Фон Лешник спросил его по-немецки:
— Was ist «содействие»?[32] — Затем он по-немецки же добавил:
— Может ли быть «содействие» вообще, без указания, в чем именно?
Переводчик, взглянув на меня, сказал, что по-русски такое выражение может быть. Фон Лешник отпустил его. Затем он спросил, обращаясь ко мне:
— Зачем вы бываете в гостинице «Прага»?
В «Праге» опять жила Дарья Васильевна. Я ответил:
— Господин полковник, извините меня, но я бываю там по делам, не имеющим отношения к политике.
Он смутился и даже покраснел. Затем сказал:
— Эта гостиница принадлежит чеху Вондраку89. Вы знали его?
— Очень хорошо. Он помещик Волынской губернии, как и я.
— Вы знаете профессора Билимовича? — вдруг спросил он.
— Он мой родственник.
— Что вы можете о нем сказать?
— Когда в тринадцатом году сюда, в Россию, приезжали немецкие ученые изучать реформу Столыпина, то они, естественно, обратились к профессору Билимовичу, который написал об этой реформе докторскую диссертацию.
— Как ваш племянник очутился в обществе полковника, привезшего вам письмо от генерала Алексеева? — Он имел в виду Ваню Могилевского.
— Точно не знаю, меня не было дома, и, может быть, он открыл ему дверь.
— Ваш племянник еще мальчик, и мы его освободили.
— Благодарю вас.
На этом допрос окончился. Он сухо извинился и отпустил меня.
Немедленно мобилизовав кого можно было, я послал сообщение Билимовичам, прося их куда-нибудь уехать. Оказалось, что они уже это сделали. Вондрака тоже уже не было в городе. Что касается Дарьи Васильевны, то они ее вряд ли тронут, решил я. А в общем все обошлось благополучно, и я стал думать, что поведение фон Лешника во время допроса было несколько странным. Он назвал мне ряд лиц, которые были на свободе, как бы для того, чтобы они могли скрыться. И во всяком случае, все это носило такой же джентльменский характер, как и отношение Альвенслебена к последнему номеру «Киевлянина».
