– Я молился, чтобы Господь указал мне путь истинный, – продолжил Хадграфт. – И постепенно Он привел меня к мысли, что лучшее из всех благодеяний – во славу Божью отстроить заново богадельню на Чард-лейн. Разумеется, с целью облегчить страдания неимущих.
Я предположил, что подобную речь Хадграфт произносил неоднократно. Она звучала подозрительно гладко, почти мелодично, и явно была тщательно отрепетирована. Конечно, из этого не следует, что Хадграфт лицемерит. Однако недавний опыт пробудил во мне цинизм. Я задался вопросом: какую выгоду Хадграфт рассчитывает получить от своего проекта?
– Заведение, уничтоженное Пожаром, было старым, прямо-таки ветхим, – между тем объяснял хозяин. – В каком-то смысле его гибель в огне – благо. Заручившись согласием попечителей, я возведу целый комплекс удобных зданий, а также красивую часовню и комфортный дом для смотрителя. Ну а то, что наш участок земли по-прежнему является частью владений епископа – досадная случайность. Но увы, из-за нее епископский суд имеет право выносить решение по некоторым видам тяжб, связанным с этой землей. В законах я разбираюсь, сэр, и боюсь, оспорить это право не выйдет.
В Лондоне подобные затруднения – обычное дело, и в Сити, и в его окрестностях. Уголки, находящиеся в безраздельной власти духовного сословия, появились в городе еще до Реформации. Монастыри давно ушли в прошлое, а вместе с ними и городские дворцы епископов, но закрепленные за определенными территориями привилегии сохранились, хотя их природа и масштаб были весьма различны. Часто основой им служило законное право убежища, поэтому на бывших церковных землях укрывались от закона воры, беглецы, должники и уличные девки. Мне приходилось бывать на такой территории, известной под названием Эльзасия. Она располагалась неподалеку от моего дома в Савое. В Эльзасии искали наемников те, кому нужно было кого-то покалечить или даже убить, воры сбывали там краденое добро, а двоеженцы платили спившимся священникам за обряд венчания. Но с другой стороны, все, кто туда заглядывал, рисковали расстаться с кошельком, а то и с жизнью. Во владении епископа Илийского в Холборне подобных беззаконий не творили, но я ничуть не удивился, узнав, что там легко увязнуть в юридической трясине.
Я подался вперед:
– Даже если речь идет об убийстве? Ловить преступников – дело короны, а не епископа, разве нет?
Прежде чем нарушить паузу, Хадграфт подлил мне в бокал хереса. Тщательно подбирая слова, он ответил:
– На первый взгляд, да. Однако в случае подозрительной смерти епископ имеет приоритетное право назначить собственного коронера. Я подал запрос, чтобы мне предоставили для ознакомления и первоначальный текст вольной грамоты, и все поправки, внесенные в нее впоследствии. Но на все это уйдет время, которого у нас нет, – скоро зима. Вот мы и подобрались к сути. Госпожа Хэксби рассказывала вам об ослином упрямстве человека по фамилии Раш?
– Да. Это ваш местный представитель закона.
– Дожидаясь ответа из Или, он временно опечатал не только место, где нашли тело, но и всю стройку. Раш утверждает, что коронер якобы может обнаружить на участке нечто, имеющее отношение к убийству. При этом у Раша нет ни одной веской причины утверждать подобное. А между тем мои строители разбредаются кто куда, а мои убытки растут с каждым днем.
– Зачем господину Рашу вести себя подобным образом? – спросил я.
– Им движет исключительно злоба. Этот человек испытывает ко мне жгучую ненависть, глухую к доводам рассудка. Раньше я вел с ним дела, и, похоже, Рашу отчего-то взбрело в голову, будто я ущемил его интересы. Разумеется, это полная чепуха!
Я решил зайти с другой стороны:
– Вы не замечали в окрестностях иностранцев?
– Что? – Застигнутый врасплох, Хадграфт судорожно сглотнул, и его кадык подпрыгнул. – Почему вы спрашиваете?
– Лорд Арлингтон пристально следит за всеми, кто прибыл из чужеземных краев. – Я махнул рукой. – Среди них ведь столько проходимцев и смутьянов! Там, где появляются чужаки, жди беды.
– Полагаю, у нас, как и везде, живут иностранцы. Но мне про их дела ничего не известно.
Мой взгляд скользнул к окну, и я поглядел на беседку, в которой сидели две женщины.
– Вы ведь, кажется, наняли для дочери учителя французского, сэр? Разве он не француз?
Хадграфт фыркнул:
– Ах вот вы о ком! Да, француз. Тот еще пижон! – Он выдержал паузу, явно решая, что сказать, а о чем умолчать. – Видите ли, я думал, что вы спрашиваете про новых людей, а он уже несколько месяцев в наших краях. Однако на днях мне пришлось его рассчитать. Этот французишка чересчур много о себе возомнил, а сам еле сводит концы с концами. Я… я… застиг его за попыткой украсть серебряную ложку. Пусть этот воришка скажет спасибо, что я просто выставил его за дверь.
– Когда это было?
Хадграфт с неожиданным остервенением чиркнул по лбу ногтем, прочертив под париком красную полосу.
– В субботу вечером.
– Как зовут француза?
– Всем представляется Фарамоном. Постойте, неужели вы думаете, что он…
– Жертва? Или даже убийца? Не знаю. Где живет ваш Фарамон?
– В «Трех коронах», возле храма Гроба Господня.
