— А я отчасти понимаю его. Нельзя человеку вообще жить в постоянной тревоге, ожидая каждый день, каждый час, что вот-вот разразится над головой удар грома. И когда боишься, — сказал Охотников, понижая голос, — даже не за себя, а за другого…
— Я вас не узнаю, Алексей Яковлевич, — сказала Наталья Федоровна — за кого это за другого?
Охотников смутился, но оправился.
— Я думал о друге своем, Прокудине, — живо сказал он — это добрый и совершенно безобидный человек, а между тем может пострадать так же, как Лунин и как всякий другой. Цесаревич, ведь, не разбирает, а Прокудин от товарищей не откажется.
Принцесса внимательно на него посмотрела.
— Нет, это вы не то говорите, — произнесла она медленно — ваш Прокудин менее, чем кто-либо, может пострадать при каких бы то ни было обстоятельствах. Это просто Божий человек, даже на офицера мало похож.
Когда Наталья Федоровна вышла из комнаты, принцесса поцеловала Охотникова и сказала:
— Ты, Алеша, сегодня какой-то странный, что с тобой? Может быть, тебе нездоровится?
Охотников крепко поцеловал принцессу и отвечал ей, сжимая ее руку:
— Louison, ангел мой, я здоров и счастлив всей душой, но меня мучит мысль о твоем положении. Если бы мог я всей кровью своей заплатить тебе за твою любовь и оградить тебя от каких-либо неприятностей в будущем, Боже мой, с какой радостью я сделал бы это! А, между тем, я ничего не могу сделать. Научи меня, Louison, жизнь моя, что я должен сделать!
И Охотников припал к ее коленям.
— Ты обещал мне, Алеша, повиноваться и верить мне всегда. Я знаю себя и принца и обещаю тебе, что все устроится. Верь мне, милый друг мой, что принц захочет поступить в этом случае со всем благородством души, на которое он способен… О, я хорошо, слишком хорошо его понимаю! И я сумею заставить его поступить так. Предоставь это дело мне, милый, об одном только прошу тебя — сохранять тайну, не выдавать ее никак и никому. И за тебя я буду спокойна: принц знает, что если он пальцем до тебя дотронется, то ничто в мире не удержит меня пред всеми выступить в твою защиту. О, я сумею постоять за тебя, за себя и за нашего ребенка!
Принцесса провела рукой по склоненной голове Охотникова и вдруг заплакала.
— Неужели ты не веришь мне, неужели я не могу тебя успокоить! Я слаба пред тобой, но с людьми я горда и тверда, как мрамор. Для меня ничто все почести, которыми меня окружают, и твое спокойствие, твое здоровье для меня, понимаешь ли, Алеша, все, все.
Охотников поднял голову и, целуя руки принцессы, весело сказал ей:
— Вот, когда я с тобой, мой ангел, слышу твои речи, я всей душой и верю тебе, и успокаиваюсь за будущее. О, если бы я всегда, вечно был с тобою, всегда, вечно тебя слушал! В твоем присутствии мне ничто не страшно, ты уйдешь, мое солнышко ясное, и жизнь мне кажется темнее ночи. Когда я умру, положи со мною в гроб свой портрет: со мною будет мое солнышко.
— Ах, Алеша, — улыбаясь говорила принцесса — к чему такие речи?.. Так ты веришь мне?
— Верю, верю.
— Я начинаю думать, — коварно заметила принцесса — что ты меня так любишь и так волнуешься потому, что мы не живем вместе, как живут муж и жена. Иначе я бы надоела тебе, ты рад бы был уйти из дому и поухаживать за другими…
— Жизнь бы отдал за несколько месяцев счастья, — пылко вскричал Охотников — ах, Louison, ведь я вечно с тобою, мысль о тебе ни на одну минуту не оставляет меня…
Осторожный стук в дверь возвестил влюбленной паре о приходе Натальи Федоровны.
— Дорогая принцесса, — сказала она: — курьер из дворца привез вам письмо императрицы-матери. Не будет ли ответа?
— Да, — сказала принцесса, пробегая письмо глазами, — государыня приглашает меня к себе в Павловск погостить. Конечно, отказа быть не может.
И принцесса, набросав несколько строк, вручила свой ответ княгине и затем стала прощаться с хозяйкой и Охотниковым.
— Мой Магнус, вероятно, заснул, ожидая меня, — сказала она.
Охотников поцеловал у нее обе руки, и принцесса удалилась в сопровождении княгини, кинув ему на прощанье:
— Так смотрите же: верьте!
Молодой офицер остался в комнате один: на сердце у него было легко, радостно. Он с улыбкой закрыл глаза, стараясь представить себе образ своей милой, чудной Louison.
«Господи, — подумал он — за что Ты послал мне такое счастье, такого ангела?»
