Птолемей лежал на животе, подложив под подбородок кулак, а Таис прижималась сбоку, закинув бедро ему на поясницу. Афинянка перебирала жесткие темные волосы на затылке Лагида и ревниво поглядывала на тонкий солнечный луч, что пробившись сквозь щель между створок закрытых ставень, неспешно полз по подушке, приближаясь к лицу Птолемея. Настойчивое напоминание, что ночь, казавшаяся бесконечной, в очередной раз не смогла удержать своей власти над миром и растворилась в розовой заре. Начался новый день. День разлуки.
– Почему ты молчишь?
Птолемей не ответил. Таис вскочила и перевернула его, не сопротивляющегося, на спину. Уселась верхом, уперев ладони в грудь македонянина, выпуклостью не отличавшуюся от геракловой "мускулатуры" бронзового панциря.
– Почему ты молчишь?
Птолемей крепко зажмурился и поморщился: пока его вертели, луч солнца резанул по глазам.
– Ты не будешь в безопасности рядом со мной.
Таис скользнула вперед, намереваясь обнять, прижать его голову к своей обнаженной груди, побаюкать, как ребенка, но, задев соском щеку Птолемея, отпрянула.
– Колючий!
Птолемей поскреб подбородок.
– Стал забывать бриться. В Сардах бороду отрастил, чтобы поближе к лидийцам быть, не выделяться и ненужных мыслей в их головах не рождать, а в Милете смахнул ее к воронам. Надоела. Но бриться успел отвыкнуть.
– Чем вам бороды не угодили, македоняне?
– Так придумал Александр, чтобы противник не мог за нее схватить в бою. Для него не существовало мелочей.
– Я слышала, спартанцы зовут вас за это бабами.
– Скоро длине и витиеватости лаконской речи станут завидовать лучшие ораторы.
Таис слезла с Лагида, подошла к окну и распахнула ставни. Солнечный свет хлынул в комнату, выхватывая из объятий тьмы очертания наполнявших ее предметов, облек фигуру девушки в красное золото. Таис потянулась, приподнявшись на носках. Птолемей залюбовался подругой.
Афинянка повернулась.
– Думаешь, я стану помехой в собирании красоты?
– Не ревнуй, – покачал головой Птолемей, – я не нашел никого лучше тебя. Но я действительно не могу взять тебя с собой.
Их встреча прошла буднично, если не сказать, холодно. Менелай не известил брата о приезде афинянки и Птолемей, появившись в Эфесе, первым делом устроил себе отдых в компании флейтисток, чем изрядно остудил Таис радость встречи. Ревность для гетер – чувство дикое, невозможное. Так учат их в коринфской школе. Но возможно ли перебороть природу? Разве одним мужчинам свойственно желание единолично обладать?
Увидев афинянку, Птолемей разинул было рот от удивления, но совладал с собой мгновенно. Согнал с колен наигранно стонущую голую девицу, резким жестом отправил прочь остальных. Оделся.
– Я не знал, что ты здесь.
Он спокоен, невозмутим. Таис тоже быстро подавила мимолетную вспышку ревности. Разве она имеет право осуждать его? Или она сама не была с другими мужчинами с момента их знакомства? Была. И даже не всегда ради денег: в заветном сундучке достаточно "сов". Не супруга, не рабыня, жрица Афродиты, славящая богиню в объятиях мужей, она не связана с Птолемеем никакими обязательствами. Как и он с ней.
– Я приехала к тебе.
Он не стал задавать дурацких вопросов: "Зачем?" Он действительно был очень рад ее видеть, а каменное лицо – от забот, что легли на плечи тяжким грузом.
Прежде Лагид за такую ношу не брался. При дворе покойного царя Птолемей состоял лишь одним из соматофилаков, телохранителей Александра. Знай себе крути головой по сторонам, высматривая опасность, в бою держись рядом, а всей ежедневной рутины – устройство постов и только. Да и то, старшим был Черный Клит, а он, Птолемей, лишь одним из его помощников. Александр, конечно, выделял Лагида. Кто такой Клит? Соратник отца. А Птолемей – друг детства. Правда, не единственный, к тому же в первых рядах всегда Гефестион. Тому дел находилось больше и гораздо значительнее. Царь помнил о своих друзьях, постепенно задвигая в тень ближников отца. Как знать, какое занятие он придумал бы Птолемею, что позволило бы в полной мере раскрыться способностям Лагида, если бы не Граник.
