Обед прошел странно. Фактически он весь являл собой ряд поводов публично унизить Дагмар. «Это еще что за дрянь?» – «Так и задумано, чтобы отдавало горелым?» – «Почему мы едим какими-то детскими приборами?» – «Эти цветы заслуживают достойных похорон» – «Соуса сюда не полагается? Или ты специально просила пересушить?» На месте Дагмар я бы встал, разбил о его голову самую большую тарелку и ушел от него навсегда. И это мы еще не добрались до пудинга. Но я прекрасно знал, что семейное насилие – ибо это оно и было – уничтожает волю к сопротивлению, и, к моей печали, Дагмар воспринимала все как должное. Она даже принимала его претензии всерьез, извиняясь за выдуманные им недостатки. «Прости. Должно было быть погорячее», – говорила она. Или: «Ты прав. Надо было попросить их поплотнее закрыть крышку». Предел наступил, когда Уильям откусил кусочек поданного на стол креп-сюзетта и выплюнул обратно на тарелку.
– Черт подери! – заорал он во всю глотку. – Из чего это вообще? Из мыла?
– Я тебя не понимаю, – осторожно вмешался я. – Очень вкусно.
– Нет, я вырос на других представлениях! – весело засмеялся Холман, словно мы все услышали смешную шутку.
– А где ты вырос, позволь спросить? – ответил я. – Что-то я подзабыл.
Я смотрел на него в упор, и он не отводил от меня взгляд. За его спиной экономка быстро глянула на прислуживавшую за столом горничную, желая убедиться, заметила ли та наше пикирование. Я видел, что обе молча дали друг другу понять, что все услышали. И даже едва не улыбнулись. Впрочем, как бы ни радовал слуг вид унижаемого тирана, с моей стороны такая выходка была высокомерной и мне же самому не делала чести. Уильям, побагровев от ярости, мог в любую секунду приказать выставить меня из дома, что лишило бы смысла всю мою поездку. К счастью, он был не такой человек, чтобы позволить гневу взять над собой верх. Годы тонких переговоров в Сити научили его владеть собой. И к тому же он представил себе, что весь Лондон облетит история, которая будет исходить от человека чуть более известного, чем он сам, – не более богатого, не более преуспевающего, а просто пользующегося чуть большей известностью, – и пойти на такой риск он был не готов. Главное мое преступление в его глазах состояло не в том, что я обошелся с ним невежливо и не поддержал. А в том, что я счел его жену более близкой себе по духу и более содержательной, чем он, а это было еще хуже, чем напомнить ему о долгом пути, который он проделал со времен нашей первой встречи. Я знал, что Холман придирчиво отбирает каждого гостя, входящего в дом, и подобные вызовы, по-видимому, ему бросали редко, если они вообще до сих пор случались. Он отвык, что ему могут возразить.
Глубоко и нарочито шумно вздохнув, он тщательно скомкал и отложил салфетку и улыбнулся:
– Беда в том, что мне приходится убегать. Вы меня простите?
Меня позабавило, что он пытается быть любезным. Это умение не входило в число его достоинств.
– По пятницам я дома, но это не значит, что мне не надо работать. Жаль, но приходится. Дагмар тебя проводит. Ты же проводишь, дорогая? Было очень приятно снова повидаться.
Я улыбнулся и поблагодарил его, словно не мне только что указали на дверь, и мы оба сделали вид, будто все прекрасно. С этим он ушел. Дагмар и я посмотрели друг на друга. Ее маленькое, покрытое морщинами лицо и узкие плечи вдруг напомнили мне фотографии голодающих детей измученного войной Берлина. Или Эдит Пиаф – ближе к концу жизни.
– Не хочешь после всего этого прогуляться? – спросила Дагмар. – Я не стану тебя винить, если тебе захочется удрать отсюда. Я не обижусь.
– Разве он только что не велел мне убираться с его территории?
– И что? – скривила губы она.
– Не зли его ради меня.
– Он всегда злится. Какая разница?
Парк Беллингема привели в порядок, высадили новые деревья и вернули ему подобие эдвардианского вида, с большим огороженным садом и отдельными «комнатками», где таились статуи в окружении самшитовых изгородей или роз на аккуратных ухоженных грядках. Все выглядело очень мило, но не просто мило. Свидетели закладки парка, гигантские дубы, древние и почтенные, придавали всему месту мрачную красоту, достоинство, которого лишены фантазийные сады и недавно обновленные интерьеры.
– Тебе очень повезло. – Я огляделся.
– Мне?!
– По крайней мере, что есть вот это все.
Дагмар тоже окинула любовным взглядом величественные деревья и гряды холмов.
– Да, – сказала она. – Мне повезло, что у меня это есть.
Мы прошлись еще.
– Как он тебе? – ни с того ни с сего спросила она. Я даже не сразу ее понял. – Дэмиан. Ты говорил, что недавно с ним виделся.
– Боюсь, что не очень.
– Я слышала, – кивнула Дагмар. – И надеялась услышать от тебя, что это неправда.
– К сожалению, правда.
Мы снова замолчали, взбираясь на пологий склон, с которого открывался великолепный вид на парк и дом.
– Ты знал, что я была от него без ума? – спросила она.
Я начинал привыкать к сюрпризам.
– Знал, что у тебя это была такая форма протеста. Но не думал, насколько все серьезно.
– На самом деле очень серьезно. По крайней мере, с моей стороны.
