Когда я обратил внимание отца Мартынова на то обстоятельство, что римский католицизм, умеющий, как он говорил, дать человеку Бога и религиозную жизнь, все-таки не мог удержать власти над народами, мой собеседник сохранил свой ясный и спокойный вид. Он заметил, что Церковь во многих отношениях стала даже гораздо сильнее. Я и о Париже не должен судить только по тем массам людей, которые восстают против веры, Бога и Церкви. В этом гигантском центре есть все: есть множество людей испорченных, но есть множество и очень хороших, верующих и помогающих Церкви. Сами преследования имели много благих последствий. Нечего греха таить, во времена покровительства, при Наполеоне, духовенство очень распустилось и опустилось. В его рядах завелось много людей, искавших только легкой, удобной жизни, не имевших ни горячей веры, ни желания жить для нее. Гонения все это уже изменили. Выдвигаются и подбираются люди горячие, убежденные, крепко стоящие каждый на своем посту, дисциплина везде поднялась, и это повышенное действие Церкви отзывается таким же подъемом духа в массе верующих.
Нужно сказать, что все это я и сам несколько замечал. Гонения против римско-католической Церкви привлекали к ней и тех, которые прежде были противниками ее.
Католики даже переоценивали свои силы, а Дрюмон выражал мне уверенность, что в случае социальной революции власть в конце концов достанется Церкви.
Отец Мартынов не выражал таких сангвинических надежд и довольствовался спокойным сознанием того, что его Церковь живет, и действует, и получает успехи, когда этого заслуживает. Я уходил от него, невольно поддаваясь его настроению, и мне казалось, что он действительно нашел на чужбине крепкую религиозную жизнь, которой не умела ему дать родная земля.
Я не пишу собственно воспоминаний о Владимире Сергеевиче Соловьеве, так как настоящего знакомства с ним не имел. Но раз мне пришлось столкнуться с ним, в 1889 году, и тот разговор, который мы имели, осветил для меня его личность, хотя и не сразу, настолько ярко, что отметить это, кажется, может быть небезлюбопытным.
Несмотря на уже громкую известность, В. С. Соловьев как философ меня тогда мало занимал, и его произведения я знал очень поверхностно. Но меня он интересовал и возбуждал во мне антипатию своей горячей защитой римского католицизма. Как раз в 1889 году вышла его книга «La Russie et l'Eglise Universelle» («Россия и Вселенская Церковь»), которую мне очень хотелось с этой точки зрения прочитать. Но она была запрещена цензурой, и я как-то при встрече с В. Ф. Орловым жаловался на это досадное обстоятельство. А Орлов был знаком с Соловьевым и даже вообще очень его хвалил.
— Да он тебе даст книгу. Попроси у него.
— Неловко. Я ведь, пожалуй, буду писать против него.
— Ничего не значит, он даст.
Я попросил Орлова разузнать, одолжит ли Соловьев мне свою книгу, и через несколько дней он принес ответ, что Владимир Сергеевич просит меня зайти и взять книгу. Проще было бы передать ее через Орлова, но Соловьев, очевидно, хотел создать повод для знакомства. Мне со своей стороны, конечно, тоже было интересно лично повидать эту тогдашнюю знаменитость. Орлов вызвался проводить меня и представить друг другу.
Не помню, где тогда жил Соловьев, но довольно большая комната, в которой он нас принял, имела вид изящного кабинета. Красиво, удобно, хорошая мебель. Сам хозяин годился бы и для гораздо более роскошной и артистической обстановки. Он был интеллигентно-изящен и красив. Высокий, худой и довольно стройный, Владимир Сергеевич сразу поражал своей физиономией. Ничего более своеобразного нельзя себе представить. В каждой черте ее так и светилась одухотворенная красота мысли. Это лицо не было весело и, наоборот, как будто несло тяжесть серьезных дум, но было ласково. Особенное своеобразие и таинственность придавали ему глаза. Они были глубоко запрятаны во впадинах, занавешенных густыми, длинными бровями, и выглядывали оттуда как будто со дна каких-то норок. Таких странных глаз, вероятно, не было ни у кого на свете, и они делали все выражение лица загадочным и мистическим. Эти глаза, впрочем, годились бы скорее какому-нибудь магу, чем пророку, они и пугали, и привлекали, и придавали худому, проникнутому думой лицу характер чего-то «нездешнего».
Владимир Сергеевич встретил меня очень радушно, сказал, что охотно даст книгу, что очень рад познакомиться, и у нас быстро завязался оживленный разговор. Хозяин даже предложил стакан вина, которое было очень хорошо, но которого мне нельзя было пить. Орлов вступался в разговор только слегка, видимо, желая предоставить нам получше между собою ознакомиться, а скоро и совсем ушел. Таким образом, я провел с Соловьевым добрых часа два совсем с глазу на глаз в самой разнообразной беседе.
