Зуфар не мог вспомнить, где он слышал впервые это имя.
— Все вас так называют…
— Нет, меня всюду зовут Джаббаром.
— Хорошо… Я запомню… Джаббар…
Он вздохнул с облегчением. Но он обрадовался преждевременно. Джаббар ибн — Салман мрачно поглядел на него и спросил:
— Хаф? Вы были в Хафе?
В самом Хафе Зуфар не был и лишь проходил стороной, когда бежал из кочевья хезарейцев. Поэтому он искренне ответил:
— Нет… Даже не знаю Хафа…
— Это хорошо для тебя…
— Что хорошо?
— Что ты не знаешь Хафа, что ты не был в Хафе…
— А что было бы, если бы я знал Хаф?
— Ты любопытен… Было бы плохо, потому что в Хафе меня звали Джаббаром ибн — Салманом… А здесь меня зовут просто Джаббар, и когда мы поедем по пустыне, зови меня Джаббар. И никак иначе…
Скрытность араба была вполне естественной. Нельзя было не удивляться ловкости и умению, с какими они перешли границу близ аула Меана. Джаббар умудрился так же ловко и незаметно переправиться через мелководный Теджен и пробраться по степному междуречью мимо колодцев Шор — кала к переправе Курджуклы на реке Мургаб. Их сопровождали контрабандисты из племени салоров, и Зуфару не удалось поговорить ни с кем из встречных путников.
Ночная переправа через Мургаб проходила безалаберно, в сутолоке. Ветхие каюки, кое — как собранные из сучьев туранги и фисташкового дерева, были сколочены деревянными гвоздями. В щели, проконопаченные обрывками ватных халатов, фонтанчиками рвалась вода, и ее непрерывно вычерпывали. Текинец — лодочник ворчал: «Тысячу лет не переправлялись, а теперь понадобилось. Теперь времена аламана вернулись… Вот и вытащили старую треснувшую миску. Разве выдержит она четырех лошадей и два десятка людей?..»
Очень хотелось Зуфару шепнуть словечко ворчливому перевозчику, но в каюк набилось полно вооруженных до зубов калтаманов. Пришлось завести разговор про рыб. Перевозчик заявил, что ему безразлично, есть рыба в Мургабе, нет ли рыбы. «Разве можно есть сырую рыбу? От воды лихорадка…» Тщетно пытался Зуфар придумать что — нибудь иносказательное, чтобы дать понять перевозчику, кто он.
После переправы, пока поднимались в темноте на железнодорожную насыпь, Зуфар держался поближе к перевозчику. Все ждал случая. Но здесь их окликнули по — туркменски: «Эй, товарищ! Кто?» Калтаманы схватились за ружья. Рельсы поблескивали в темноте. Вдали горел красный огонь семафора. Кто — то шел по рельсам к ним. Под его ногами пронзительно скрипел песок. Пахло мазутом, и у Зуфара защемило сердце: вспомнилась баржа, аму — дарьинские пристани, знакомые ребята.
Свистящим шепотом Джаббар предупредил калтаманов: «Не трогать! Нельзя оставлять следов… Зуфар, поговори с ним».
Но сейчас же передумал: «Нет, побудь со этной!» — и послал калтамана Дурды… Они слышали, как Дурды с кем — то разговаривал на насыпи. В тихой ночи голоса громко разносились далеко вокруг.
Скоро Дурды пришел в кювет.
— Обходчик… Сторож… Марвали, совсем глупый марвали… Только попросил немного наса… — проговорил калтаман.
— А что там за красный огонь? — спросил Джаббар.
— Станция Иолотань…
— Так близко… И никакой охраны, — удивился Джаббар.
— Он приказал дорогу не трогать… Столбы телеграфа не трогать… не злить красных… — проворчал Дурды.
«Он» — было сказано так многозначительно, что все поняли, о ком идет речь. Дурды, конечно, имел в виду Джунаид — хана.
— Две — три шашки динамита, метров пятьдесят бикфордова шнура… Сколько неприятностей когда — то мы причиняли около Медины туркам… Железнодорожная война самая эффективная война, — проговорил глухо Джаббар.
— Что вы говорите? — спросил Зуффар. Он не понял, что хотел сказать араб, и в то же время его неприятно поразило: «Почему сначала он хотел послать меня, а послал Дурды? Он не доверяет мне…»
— Не верить никому… хорошее правило. Особенно в пустыне, неожиданно сказал Джаббар, точно отвечая на не высказанные Зуфаром сомнения.
По спине Зуфара поползли мурашки. Ему сделалось страшно. Что за человек этот Ибн — Салман? Он читает чужие мысли. От него можно ждать чего угодно. Было ясно пока одно — он не доверяет Зуфару… И если бы не чувство благодарности за все, Зуфар тогда же, у Иолотани, ушел бы. Дождался бы на станций первого поезда и доехал бы до Чарджоу. Там Аму, там свои. Мирному, доброму по натуре Зуфару все надоело: тайны, заговоры, калтаманы. Ужасно захотелось подышать дымом родного очага, вытянуться на стареньком ситцевом одеяле, слушать голос Шахр Бану, узнать новости на реке и в Кызылкумах. От одной мысли об этом Зуфару стало тепло и радостно, — и ненависть к Ибн — Салману стала злее. А он словно нарочно разжигал чувство неприязни, все время третируя Зуфара: на каждом шагу заставлял прислуживать себе, ухаживать за конем, подсаживать в седло, отгонять мошек и комаров, снимать и надевать ему сапоги, чистить коня… Словом, распустил узду своего высокомерия… Зуфар отлично понимал теперь бабушку Шахр Бану, испытавшую удел рабыни…
Приходилось терпеть.
…Один раз только Зуфар не выдержал, и обида прорвалась. Но холодный, изучающий взгляд Джаббара моментально заставил его взять себя в руки.
