И потому, что он говорил самым будничным тоном, бесцветным, тусклым голосом, у Насти — ханум внутри все оборвалось. В ее каюте лежит тот, кого ищут. Разве говорил бы капитан Непес так буднично, равнодушно, если бы знал, что на койке лежит в папахе, в мокром халате тот, за кем мчится пограничный катер? И она с ужасом поглядела на капитана Непеса. И капитан снова сказал такое, от чего сердце Насти — ханум упало куда — то в бездну.
— Что с вами, Настя — ханум? — спросил тем же тусклым голосом туркмен. — Вы не больны?
— Нет, нет… Вам показалось. Я совсем… совсем здорова.
Капитан Непес не был физиономистом. Иначе он понял бы, что молодая женщина растерянна, что она в смятении.
Но капитан Непес уже схватил «конец», брошенный Петром Кузьмичом, и подтягивал катер к борту.
Петр Кузьмич держался вежливо и даже галантно. Поздоровавшись с капитаном Непесом, откозырнув Насте — ханум, он даже щелкнул каблуками. По его знаку на палубу поднялись два моряка — пограничника в своих щеголеватых матросках с синими воротниками, в бескозырках с лентами и по — хозяйски расположились у борта.
— Всем оставаться на своих местах! — громко приказал Петр Кузьмич. И снова слабость овладела Настей — ханум, хотя приказ относился к высыпавшим на палубу пассажирам.
— Проверка документов! — крикнул Петр Кузьмич и тут же тихо добавил, обращаясь к капитану Непесу: — Поставьте своих людей по бортам.
Настя — ханум так волновалась, что даже не попыталась изобразить удивления при виде Петра Кузьмича, который уехал всего лишь вчера вечером.
— Превратности… Сегодня здесь, а завтра там… — усмехнувшись, сказал Насте — ханум Петр Кузьмич. Он выражался банально: — Служба. Не волнуйтесь. Советовал бы уйти в каюту. Все — таки пограничная полоса…
Слово «каюта» вогнало Настю — ханум в такую краску, что лицо ее сделалось пунцовым. Но Петр Кузьмич ничего не заметил. Женских переживаний он не замечал.
Капитан Непес уже распоряжался среди беспорядочных своих пассажиров, которые с перепугу начали потихонечку галдеть.
— Я… я… н — не могу идти в каюту, — с таким замешательством пролепетала Настя — ханум что даже самый наивный человек должен был заподозрить неладное. Но простые вещи почему — то редко приходят на ум изощренным и проницательным людям.
Петр Кузьмич, втянув всей грудью густой, горячий воздух, вежливо сказал:
— Сочувствую… Страшное пекло. Тогда прошу, станьте вот здесь. В укрытие. Как бы…
Он осторожно отвел Настю — ханум за хлопковые кипы, к тому самому месту, где еще темнело не совсем высохшее пятно.
— Тут как в броневике…
Оставив молодую женщину в полном смятении, он, щелкнув каблуками, пошел к пассажирам. Лишь теперь Настя — ханум сообразила, что ей следовало удивиться и спросить Петра Кузьмича, почему он боится за нее. Ведь она даже не поинтересовалась, чем вызвана проверка документов. Ей казалось, что все ее неловкое поведение выдает ее с головой, и истолковывала странное, как ей казалось, поведение начальника погранзаставы по — своему. «Он все знает», — думала она. Беспомощно она стояла, прислонившись к кипе хлопка, и боялась даже посмотреть, что происходит на палубе.
Она чуть не потеряла сознание, когда Петр Кузьмич в сопровождении капитана Непеса скрылся за дверкой, ведшей в коридорчик с каютами. Ежесекундно она ждала воплей, выстрелов, звуков борьбы. Она зажала себе рот ладонью, чтобы не закричать. И тут увидела ключ от каюты, висевший у нее на пальце. Тотчас донесся голос Петра Кузьмича:
— Каюта закрыта?
— А, здесь едет ханум, — ответил голос капитана Непеса.
— Пошли дальше!
Настя — ханум ничего больше не слышала, не помнила. Очнулась она от слов Петра Кузьмича:
— Что с вами?
— А что? — с трудом проговорила она.
На нее пристально смотрел своими васильковыми глазами Петр Кузьмич.
— Извините. Я вам говорю, а вы не слушаете. Извините.
— А что случилось? — выдавила Настя — ханум из себя наконец вопрос.
— Да так, дела… Один кажется, проскочил… Шакал. Ну, разрешите еще раз пожелать счастливого пути. До свидания.
Он пожал ее безжизненную, холодную руку и побежал к корме парохода. Настя — ханум рванулась за ним. Позвала:
— Петр Кузьмич!
Позвала… конечно, не то слово. В голосе молодой женщины звучало отчаяние…
Но и сейчас Петр Кузьмич понял этот крик по — своему. Он еще раз сделал под козырек, взмахнул рукой и не без картинности спрыгнул в лодку.
— Да, — сказал он вслух, — переживает гражданка.
— Настя — ханум? — спросил Зуфар.
— Настя — ханум… Шутка ли, оставлять родину. И может быть, насовсем… Ханум… И переименовалась даже. От своего от русского только Настя… осталось… Одно только имечко… Поехали…
Не скоро Настя — ханум собралась с силами. Долго — долго провожала она глазами пенистый бурун от катера, и слезы текли по ее щекам.
Она побрела к себе. Она уже вставила ключ в замочную скважину… но так и не решилась повернуть его.
Она вернулась на палубу и простояла на корме до вечера, до того, как солнце спряталось в барханы Каракумов и почти без сумерек наступила темнота.
Она решила, что теперь время. В коридорчике было душно. Мошкара теснилась роем у слабого огонька фонаря.
