По белой сухой отмели, держа винтовку опущенной вниз и разглядывая на песке кабаньи следы, шел мистер Джеффри Уормс. Услышав вопль Керим — хана, он помахал пробковым шлемом и крикнул что — то в ответ, но ветер отнес его слова.
— Кабан! — вопил вождь белуджей. — Настоящий кабан! Стреляй!
— Что ты! — протянул маленький самаркандец, жадно разглядывая белуджа. — Зачем стрелять в него? Что он, враг мне? Если захочу, найду врага.
Он побледнел как смерть. Его трясло.
— Заяц ты, баба ты… Клянусь аллахом, ты, Самарканд, трусливая твоя душа, промажешь…
— Я не убийца.
Жилы на руках Алаярбека Даниарбека напряглись. Глаза его, сверлившие белуджа, сделались дикими.
— Стреляй! — кричал Керим — хан.
Доктор шагнул вперед и схватил за дуло винтовку.
— Спокойно, Алаяр! А вы, хан, что вздумали? Что за шутки?
— Доктор, не мешай! Хочу повеселиться! — прохрипел Керим — хан, и всхлипы смеха вырвались из его груди. — Ладно, если твой слуга — баба… Давай сюда!
Он рвал к себе винчестер.
— Терпеть не могу, когда играют с ружьем, — резко сказал Петр Иванович.
— А ты видел, как я стреляю? — самодовольно проговорил Керим — хан. Вскинув винчестер, он крикнул Уормсу, все еще разглядывавшему следы на песке: — Эй, эй, инглиз, сгори твой отец, берегись!
Мистер Уормс услышал теперь. Он повернулся и крикнул:
— Не играйте! Ружье стреляет!..
— Берегись! Я в тебя стреляю!
— Стреляйте, если посмеете!
Керим — хан снова вскинул винчестер.
— Ложитесь! Ложитесь! Он пьян! — крикнул Петр Иванович, бросаясь к Керим — хану.
— Глупости! Он шутит! — кричал мистер Уормс. — Ему не поздоровится…
Слова его доносились отчетливо.
Выстрел хлестнул, точно бичом рассекли воздух. Петр Иванович толкнул под локоть Керим — хана, но опоздал.
Англичанин упал на песок как подкошенный.
Бегом Петр Иванович бросился к лежащему у самой воды мистеру Уормсу, или, вернее, к тому, что минуту назад было мистером Джеффри Уормсом, магистром медицинских наук.
Мистер Уормс был мертв. Пуля Керим — хана сразила его наповал.
Петр Иванович поднялся, стряхнул с колен песок и снял свою видавшую виды полотняную фуражку. Снял свою войлочную киргизскую шляпу и подбежавший Алаярбек Даниарбек. Лицо маленького самаркандца стало строгим. Но на нем не замечалось и следа растерянности. Рука его сжимала нож, и весь его вид говорил: «Посмейте только подойти!» Он заслонил грудью доктора и мрачно разглядывал бегущих к нему белуджей.
И часто потом, едва Петр Иванович закрывал глаза, перед ним начинали метаться тенями по белой отмели фигуры с короткими черными тенями и пылало пятно на белом песке у самого виска англичанина…
Помрачневшее лицо Алаярбека Даниарбека было так страшно, что свирепые, не боящиеся ни черта, ни бога белуджи остановились как вкопанные.
Белуджи потоптались на месте. Наконец один из них с удивительной робостью пробормотал:
— Позвольте взять его… Господин приказал принести его к нему. Хочет посмотреть, где пуля…
Тело Уормса понесли к Керим — хану. Но и здесь вождь белуджей остался верен себе. Он замахал руками и завопил:
— А ну, окуните его в воду! Да хорошенько! У Ференгов, в ад их всех, всегда в кармане есть что — нибудь опасное, горючее…
Больше всего поразило Петра Ивановича то, что Керим — хан ничуть не казался взволнованным. Не повышая голоса, он похвалялся перед своими белуджами выстрелом, словно стрелял не в человека. Так же спокойно, равнодушно он приказал «закопать» Уормса. Именно закопать, а не похоронить. Подойдя к Петру Ивановичу, он заглянул ему в лицо и спросил:
— Здорово стреляю, а? Видел?
— Слышал о вас много, но думал лучше. Бессмысленное зверство. Дикость…
Керим — хан ничуть не обиделся. С видимым удовлетворением он сказал:
— Какой выстрел, а? На двести шагов и прямо в голову, а?
Чувство, похожее на тошноту, не оставляло Петра Ивановича. Он ушел вместе с Алаярбеком Даниарбеком вдоль берега к переправе. Несмотря на уговоры и даже униженные мольбы вождя белуджей, он уплыл на другой берег Герируда, чтобы при первой возможности уехать в Хаф.
Долго еще в ушах звучали наивные и страшные слова Керим — хана: «Горе мне: урус на меня рассердился. Почему? Урус должен быть доволен. Инглиз пошел в ад. Поезжай, урус, и скажи своим большевикам: «Собственными глазами я видел, как от руки Керим — хана пал английский ублюдок». Теперь русские отдадут мне моих баранов, моих жен. Хитер был англичанин. Хотел воевать руками белуджей… Мать у меня здорова. Тысяча рупий в моем кармане. Инглиз кончился. Хо — хо — хо! Какое счастливое стечение обстоятельств! Хочешь, я подарю тебе хезарейского коня? Быстрый конь, золотой масти конь!»
— Едем, Петр Иванович, — говорил, взбираясь на лошадь, Алаярбек Даниарбек, — едем… И до захода солнца мы успеем еще в Рабат — и–Турк… Это на самой границе.
Закрыв лица щитом бесстыдства,
Пошли вперед шагами подлости.
Тянуло погребом и верблюжатиной. Сырость ползла из углов каморки. Сальная свечка трещала и плевалась. Жалкую хижину Тюлегена продували все ветры пустыни.
