Старик с трудом вырвался из рук рассерженной красавицы. Он прижался к коню одного из фаррашей и, хлюпая носом, пытался повязать голову распустившейся совсем чалмой. И тут все увидели, что вместо ушей у него белые ужасные шрамы.
— Ох, — хрипел он. — Не буду, не буду… Иди сейчас же, Гульсун, домой… Проклятие! Разве, женясь временно на Гульсун, я не уплатил Басиру за материнское молоко два тумана, еще туман на случай развода?! Разве я не дал еще за нее зеркало, и лампу русскую со стеклом, и расшитые туфли?.. Ай — ай! Эй, Басир, прикажи своей дочери — потаскухе идти домой… А сладости, а ситцевые шаровары, которые я ей подарил… Я из — за скверной девки разорился… Иди домой, сучка…
Гульсун не успела и рта открыть, как жандармский офицер с рычанием «Взять его!» ударом нагайки сбил старикашку с ног. Мгновенно фарраши свалились со своих лошадей и, набросившись на него, скрутили ему руки за спиной. А он все кричал: «А мешочек хны, а расшитый платок!..» Но вопли оборвались криком. Ему воткнули кляп из тряпки в рот. Пока тащили обмякшее, неподвижное его тело к лошади, офицер сложил ладони рупором:
— Именем шаха! — прокричал он. — Разойдитесь и займитесь своими делами.
Но жандармский крик не устрашил Гульсун. Она все так же визгливо вопила:
— Что такое! Детей похищают! Кругом бандиты! Людей хватают, караул! Где мы живем?
— Замолчи, женщина, — важно заявил офицер. Он уже сидел, подбоченившись, на своей лошади. — Тихо! Есть повеление взять безухого дервиша. Арестован государственный преступник. Пойман шпион злокозненного государства! Р — разойдись!
И уже совсем другим голосом он подобострастно обратился к человеку в бурнусе:
— Дело сделано. Прикажете, ваша милость, господин Джаббар, ехать? А ты, потаскуха, молчи и помни: в благословенном государстве нашем порядок и спокойствие. Если ты, женщина, поставишь на голову золотой таз и пройдешь пешком через всю Персию от Маку до Бендер Чахбара, то и тогда к тебе никто не посмеет прикоснуться… Ха — ха!
Всадники ускакали, подняв облако соляной пыли. Уехал и араб, так и не оказавший ни слова.
В караван — сарае наступила неожиданная тишина. Басир сидел на коновязи и, словно рыба, разевал и закрывал рот. Его била дрожь, сердце выпрыгивало из груди. Он давно уже что — то хотел сказать, но громовой голос жандармского офицера и, вернее даже, трепет перед начальством никак не позволили ему вставить и словечко. А тут еще сердце куда — то раз за разом падало, и ему сделалось совсем плохо. Отчаянным усилием воли он принудил себя встать и поплелся к воротам. Взмахами руки он, видимо, пытался привлечь внимание быстро удалявшихся всадников. Но Сулейман подскочил к нему, локтем зажал голову под мышкой и потащил в помещение.
— Надо уходить, — сказал дервиш, когда Сулейман вернулся.
— Он лежит в каморке. Ручаюсь своей бородой, он закается теперь бегать за жандармами.
В голосе Сулеймана звучали жесткие нотки.
— Когда этот проклятый Басир вел жандармов сюда, чтобы схватить вас, они встретили муллу, и тот им рассказал, что Гульсун сделалась сигэ дервиша. А жандармы и искали дервиша. А тут подвернулся старикашка… муж Гульсун… Они и приняли старикашку за вас. Но они приедут на пост и сразу же, при первом допросе, поймут, что ошиблись. Не та дичь.
— Дичь?
— Старикашка попал, потому что безухий. Искали — то безухого. Дичь настоящая вы, а не старик.
В свою очередь дервиш спросил:
— Сулейман, а ты знаешь, кто был тот… араб?
Сулейман недоумевающе пожал плечами:
— Тут много арабов из Сеистана… Тут, в Хорасане, много живет арабов. Они кочуют по краю пустыни Дешт — и–Лут. Много их. Бегают как жуки…
— Он не араб… Он… самый страшный, самый свирепый… Если бы только он знал, что я тут стою за столбом…
Шарканье ног у порога не дало дервишу договорить.
В каморку ввалился теймуриец. Он с нескрываемым интересом посмотрел на дервиша.
— Ага, вон ты кто!
— Спрашиваю тебя: ты поведешь меня через Немексор? — резко спросил дервиш.
— Значит… вон кого ищут уже два дня.
— Ну!
— Конечно, поведу. Такого нельзя не повести… А дурак безухий аробщик попался по глупости. Двадцать лет с тех пор прошло, как отрубили ему уши за воровство, а умнее не стал. Идем!
Когда они быстро шли, прячась за стеной постоялого двора, к ним выскочила растрепанная Гульсун.
— Уходишь! Убегаешь! Нет, иди забери своего подкидыша. Я дала обет, я купила голубя, я отпустила его на волю в благодарность за освобождение от этого слюнявого безухого. Я возжгла светильник для святой Ага Биби Сакинэ, что избавилась от папашиной опеки… А ты убегаешь, о мой муж! Не уходи!
Она валялась у него в ногах, хватала за полы одежды.
— Нет, на что мне девчонка? Жандармы вернутся. Девчонка навлечет на меня гибель. О я несчастная!.. Я рву договор, я не сигэ тебе больше.
Дервиш сгреб в охапку молодую женщину и так сжал, что она застонала.
— Молчи, дура! Ты еще узнаешь меня…
Он тут же разжал объятия, и она, обессиленная, растерянная, прислонилась к шершавой глиняной стене.
