— Прячьте детей от людоеда инглиза!
Все кричали, все кривлялись. И в криках и во всем их поведении чувствовалась угроза.
Петр Иванович усмехнулся:
— Эй вы, тише!
— Ого, их превосходительство инглиз приказывает.
— Я оттуда! — И Петр Иванович махнул рукой на серо — стальную пирамиду гор, высившуюся на севере.
Крики смолкли. Кто — то удивился:
— Он русский! Чего же он не говорил?
— Кваканье лягушек не перекричишь, — улыбнулся Петр Иванович.
Тотчас же добрые улыбки расплескались по лицам курдов.
— Эй, да он оттуда… из России! Он не инглиз. Он — человек! — важно сказал выступивший вперед пожилой сарык. Вся одежда его состояла из длинной, до пят, заплатанной рубахи и войлочной наподобие горшка шапки. Когда — то, судя по уцелевшим клочьям шерсти, она имела меховую опушку.
— Ассалам алейкум, горбан! Привет тебе в нашем селении, доктор — урус! Пожалуйте к нам, горбан!
— Почему вы голодаете? — спросил Петр Иванович. — Вы же собрали осенью хороший урожай, я слышал…
— Э, доктор! Три года, как мы откочевали сюда из Серахса, и три года бог посылал нам легионы саранчи. Все жрет саранча. Хлеб посеешь — сожрет. Тыкву посадишь — сожрет… Арбузы, дыни — все сожрет… В сундуках у господина Али золото, а в амбарах зерно, а в желудках рабов аллаха ничего, кроме степной травы. Сабз, так мы ее называем, да и ту саранча повыбила за три года.
— Покажите мне ваших больных…
Доктора провели в хижину. На циновке стонал юноша. Он рубил в степи колючку, и его руку укусила гюрза. Руку зашили в свежую баранью шкуру. Парень остался жив, но рука гнила. Петр Иванович принялся промывать гнойник.
— Эй — эй! — завопил кто — то испуганным голосом, и над головами толпившихся в дверях возникла усатая физиономия. Отвисшие щеки толстяка прыгали и тряслись.
— Управляющий! — взвизгнули женщины и бросились во все стороны.
— Всех кусает змея, а нас навозный жук! — проворчал старый сарык в рубахе.
Управляющий втиснулся в каморку.
— О, горбан доктор, позвольте выразить восторг: вы здоровы и благополучны! А вы, эй, убирайтесь! Звери! Собаки! Вы поплатитесь!
Тогда нашел нужным подать голос доктор:
— Но позвольте… Мне надо посмотреть больных…
Управляющий подхватил Петра Ивановича под руку и потащил на улицу.
— О мудрейший из докторов, разве можно ходить по Хорасану одному?.. В степи ужасно много бандитов… Без охраны никак невозможно… Бандиты и у жандармов оружие отбирают, охо — хо! Прошу, умоляю! Идемте отсюда!
— Какого черта! — рассердился Петр Иванович, когда слуги подвели ему коня.
— О доктор, позвольте избавить вас от грязных скотов… Одно прикосновение к ним оскверняет, клянусь.
— Да отпустите меня наконец!
— Мы так рады, так рады, что вы невредимы! Случись что с вами, господин Али с нас головы поснимает. Сарыки — опасный народ. Господин Али их облагодетельствовал: разрешил им, беглецам, поселиться в нашем поместье, а они чуть что — за ножи хватаются…
Петр Иванович никак не мог понять, с чего вдруг управляющий проявлял столько беспокойства и заботы. И, только взглянув в конец улочки, понял, в чем дело.
Через селение двигалась пышная процессия, точно сошедшая с персидской миниатюры. Впереди вышагивал высоченный прислужник, ведя под уздцы длинногривого кашмирского пони, груженного кальянами, шкатулками с табаком, мангалкой, полной пышущих жаром углей. Вслед тряслись на белых ослах зурначи, усердно дувшие в свои визгливо звучавшие инструменты. От писка и визга заметались, залаяли, завыли собаки. Здоровенные, вооруженные с головы до ног верховые слуги сгрудились вокруг Али Алескера, восседавшего на тонконогом «текине» караковой масти. Помещик внешне преобразился. Он сменил свой черный европейский костюм на курдский камзол — кепенек — и свободные шаровары, перепоясанные йезидским шелковым поясом. Вместо модных ботинок он обулся в исфаганские строченые туфли. Голову от солнца защищала буджнурдская войлочная шапка, из — под которой поблескивали маслянистые его глаза. Гранатовые губы Али Алескера сияли над его ассирийской бородой полураспустившимся бутоном. Кортеж замыкал паланкин, шелковые шторки которого укрывали, несомненно, женщину. Вооруженные всадники охраняли с тыла эскорт. Доктору безумно захотелось согнать с алых губ Али Алескера вечную его улыбочку, и он закричал:
— Честное слово, господин Алескер, люди мрут как мухи в вашем благодатном поместье!
Бутон губ Али Алескера распустился в очаровательный цветок смеха.
— Что поделать, господин профессор, эх, тьфу — тьфу! Пока один абрикос поспеет, сотня обсыпется.
— Отвратно!.. Тошно!..
Но доктор просчитался. Согнать улыбку с лица Али Алескера было невозможно.
— О Абулфаиз, и охота вам, дорогой профессор, выбирать подобную клоаку для своих прогулок. Ведь так хорошо дышится на дорожках среди роз нашего Баге Багу.
— Прикажите вашим холуям мне не мешать.
— О, разве они смеют… Лечите сколько душе угодно! Но позвольте вам сообщить приятнейшую новость: к нам в наши края пожаловал высокий гость, сам их высокопревосходительство генерал — губернатор. Вы хотели его видеть. Едем в Долину Роз! Там мы устраиваем «гарден партей» — пикничок, так сказать.
