— Рядовой Шоу… гхм… — пробормотал он вслух, — рядовой Шоу. Не может быть.
Он отдернул полог и заглянул внутрь. Джаббар метался по постели.
Орбелиани покачал головой:
— Да — с, генацвале. Змея кожу меняет, да сердце змеиным остается…
— Очень прошу! — сказал тоном врача Алаярбек Даниарбек. — Беспокоить больного нельзя.
Сладенько улыбаясь, Орбелиани поднял указательный палец:
— Э, генацвале, знаешь, кто лежит в твоей палатке?
Алаярбек Дапиарбек подозрительно глянул на Орбелиани и, вскинув брови, ничего не сказал.
— Если бы ты знал! Чего тебе только бы не дали за… его голову…
Так и осталось неизвестным, что могли дать и кто мог дать Алаярбеку Даниарбеку за голову мечущегося в жару лихорадки человека, хузистанского араба по имени Джаббар ибн — Салман.
…Стрельба поднялась такая громкая, такая внезапная, что Алаярбек Даниарбек в ужасе бросился к шатру, где лежали вьюки с багажом экспедиции. Едва он успел схватить свой карабин, как взрыв воплей слился с новыми залпами.
Вихрем в становище хезарейцев ворвались всадники.
Разрядив в небо свои берданки, они прикладами погнали всех к развалинам мечети. Визжали женщины, плакали дети. Из перевернутых котлов с шипением разлилось по песку убогое варево. Из прорехи распоротого саблей шатра беспомощно вылезала рвань паласов, тыквенные щербатые бутыли, ручные каменные мельницы, детские люльки. С кудахтаньем по всему стану летали полудикие куры. Скулили собаки.
Выстрелы снова стеганули воздух. Снова поднялся вопль.
И все затихло.
В тишине звенел катившийся по тропинке медный сосуд…
Вдруг завопил протестующе Алаярбек Даниарбек, которого загнали вместе с хезарейцами за кирпичную стенку, в смрад, грязь.
— Не смеете! — кричал маленький самаркандец, насупив свои мохнатые брови. — Не смеете! Я — экспедиция!
И он потряс карабином. В суматохе он забыл, что из него можно стрелять, а налетевшие всадники так торопились, что и не заметили у него в руках оружие.
— Дай винтовку! — быстро сказал низкорослый скуластый хезареец, притиснутый к Алаярбеку Даниарбеку.
— Еще чего?
— Дай!
— А где твое оружие, храбрец?
— Шахиншах отнял винтовки у хезарейцев.
— Плохо.
— Э, у нас кое — что осталось. — И хезареец поиграл длинным ножом. Пусть идут… Посмотрим…
— Ого! Храбрец!
— А винтовку отдай мне!
— Не тронь! Винтовка советская, народная!
— Вот и отдай! Я — народ.
Но Алаярбек Даниарбек крепко держал винтовку.
Всадники послезали с коней и подступили к развалинам, держа ружья наизготовку.
— Староста кто? — спросил жандармский капитан, начальник всадников.
Согнувшись в три погибели, Мерданхалу выполз из — за ограды. Он защищал голову руками, ожидая ударов. И удары посыпались на него градом.
— Сгори твой отец! Из живота тебе кишки вымотаю!
— Горбан, пощади!
— Вот тебе, сын паршивой суки! Вот тебе!
— Ох, горбан! Помилуй, горбан! Ничего не осталось, горбан. Последний хлеб отдали, горбан! Сборщики до последнего зернышка увезли…
— Молчать! Вот тебе в задаток! Шкуру спущу!
— Пощади, горбан!
— Собака, что ты сделал с ним?
— С кем, горбан?
— Ты еще притворяешься… Вот тебе, вот тебе!
— Пощади!
— Куда ты девал господина Джаббара? Что вы, грязные хезарейцы, сделали с другом самого шахиншаха? Я тебя спрашиваю?
— Па — а–слушайте, капитан! Вы так и плеточку поистреплете, выколачивая пыль из чухи этого несчастного.
Начальник всадников обернулся. Перед ним стоял, посмеиваясь, князь Орбелиани.
— Не угодно ли сигарету?
— Но позвольте! Вы?
— Как видите.
Капитан явно сконфузился.
— А где господин Джаббар? Вы же вместе поехали на охоту.
— Джаббар лежит вон в той палатке. Лихорадка у него…
— И вас не тронули?
— Тронули? Кто?
— Эти дикари.
Он обвел рукой толпу. Мерданхалу понял, что гроза миновала, и выпрямился. Он даже постарался принять достойный вид и, глотая слезы и обиду, возмутился:
— Зачем бьешь? Господин араб — гость племени, дорогой гость…
Но капитан не пожелал вступать в объяснения с каким — то наглым хезарейцем. Сбив Мерданхалу ловким ударом плети с ног, он соскочил на землю и с неправдоподобной легкостью побежал к палатке приемного покоя.
— Вы живы, господин Джаббар? — взвизгнул он, заглянув внутрь с восторгом, откровенно наигранным. — Ваша драгоценная персона невредима. О благодарение святому подвижнику Реза!
Он кинулся к кровати с намерением поцеловать руку араба, но подоспевший Алаярбек Даниарбек решительно запротестовал:
— Не беспокойте больного!
— Здравствуйте… Старый знакомый! — возмутился бравый капитан.
— Не шевели усами, ты, храбрец, — с достоинством сказал Алаярбек Даниарбек. — Усами шевелят только раки. И глаза не таращь! Нам остается подать жалобу. Да, да! Доктор напишет жалобу на ваше самоуправство и бесчинства. Да, да! Обязательно напишет. Стрелять, бить, гнать чинов советской экспедиции! Кто вам позволил, почтеннейший! Меня, помощника начальника, толкнули. Меня ударил какой — то болван жандарм, меня, советского специалиста. Нет, доктор обязательно подаст жалобу.
Он никак не хотел успокоиться. Забавно было смотреть на толстого, вспотевшего капитана, робко пятившегося перед маленьким юрким Алаярбеком Даниарбеком и рассыпавшегося в извинениях.
