– Я так не думаю. Ты потеряешь больше, чем я. В этих видео бедные детки-рабы собирают твои телефоны, Диана. Где доказательство, что президент Радовии имеет к этому отношение? Серую Бригаду ведь тоже финансирует «КомВью»? Не делай глупостей. Стоит мне только переслать видео кому надо, и ты можешь продавать все свои пентхаусы. А если тебе этих аргументов недостаточно, подумай, как легко пуля может попасть не в того человека.
С балкона доносится сдавленный стон. Калтер заставил Хаверс сесть на перила и тычет пистолетом ей в спину.
– Эй-эй, мальчик мой.
Старкин удерживает Килиана, когда тот хочет побежать к дому.
– Папочка мамочке ничего не сделает – разве что у него не останется другого выбора. Значит, смотрите, как всё будет: «КомВью» остается в Радоваре. Йона возвращается в дом-минус, где ей самое место, и пытается возместить ущерб, который причинила семье. Леона мы передаем под опеку отца, что следовало сделать уже много лет назад.
Он показывает рукой на балкон.
– Госпожа Хаверс и госпожа Бергер останутся на время у нас, пока мы не удостоверимся, что всё вернулось на свои места. Мы же не хотим, чтобы с ними что-нибудь случилось, правда?
Вдруг раздается выстрел.
– Нет! – кричит Килиан.
Но его мама как сидела, так и сидит на перилах. А рядом с ней на пол, как оставленная кукловодом марионетка, оседает Калтер.
Минке вихрем проносится в сад и направляет ружье на Старкина. За ней бегут Залман и Тони. Старкин пускается наутек. Минке держит его на прицеле. Палец на крючке.
– Нет, Минке, не стреляй! – кричит Залман.
– Назови хотя бы одну причину.
– Ты же не хочешь стать убийцей?
Минке головой указывает на балкон.
– С этим вопросом ты слегка опоздал.
– Там была экстренная ситуация. А сейчас, если ты выстрелишь, это будет убийство. Старкина мы и так поймаем. Давай сюда ружье. Ты молодец.
Минке поворачивается к ним и прикладывает палец к губам. Затем очень спокойно идет за Старкином, который, спотыкаясь, пытается обогнуть дом.
– Задержите эту психопатку! – истерично орет он.
Минке делает еще несколько шагов. На лице у нее, когда она прицеливается и жмет на курок, играет легкая улыбка. Пуля пролетает над головой у Старкина. Президент Радовии с причитаниями валится на землю и поднимает руки вверх.
– Не стреляйте, не стреляйте!
Минке приставляет ему дуло к самому сердцу. По брюкам Старкина расползается темное пятно.
– Пиф-паф! – говорит она.
– Твой отец жив, – говорит Генриетта Хаверс Килиану. Она растирает запястья, чтобы восстановить кровообращение.
– Ура.
– Это хорошо – значит, Минке никого не убила. Иначе ей бы пришлось жить с этим всю жизнь.
– Если что, я специально целилась ему в плечо, – говорит Минке.
– А в Восходе у тебя был такой же план? – спрашивает Хаверс.
Минке краснеет до корней волос.
– Простите меня, пожалуйста. Я надеюсь, что только что загладила свою вину.
– С лихвой. Все мы ошибаемся.
Йона следит за этим разговором издалека. Она лежит на траве с закрытыми глазами. Так легче притвориться, что мамы рядом нет. Там, на балконе, мама была очень напугана. Страх, отчаяние и глубокое горе в глазах, когда она увидела дочь.
– Прости меня, – слышит Йона. Этот голос она за прошедшие месяцы слышала в кошмарах тысячи раз. «Прости меня, прости меня, прости меня – но я всё равно отправлю тебя в дом-минус. Прости меня». Слова вспыхивают на ней, как искры в сухом лесу, и она взрывается. Она хочет молотить ногами, кричать и кусаться. Но вместо этого крепко зажмуривает глаза и ждет, пока пламя не перестанет бушевать.
– Прости меня, – произносит Йона ровным тоном. Она уже не понимает, осталась ли в ней злость. Знает только, что очень устала.
– Я прошу у тебя прощения, – говорит мама. – И папа тоже. Ты его не узнаешь: он постарел лет на двадцать.
– Да, из-за того, что я угробила наш семейный счет. Что вся проделанная работа коту под хвост. И репутация семьи Бергер запятнана навсегда. Я принесла вам только позор. Но не бойтесь, домой я больше не вернусь. Зарабатывайте спокойно свои баллы, я вам больше не помешаю.
– Нет, Йона! Ты не понимаешь. Папа очень по тебе скучает. Он не может себя простить за то, что выгнал тебя. И я тоже, – добавляет она шепотом. – Мы трусы. Но мы так тобой гордимся!
Йона открывает глаза и смотрит на маму. Она выглядит не так, как раньше. Как будто с нее сошла та мягкая и теплая аура, которой она была окружена. А эти седые прядки… Кажется, раньше их не было.
Мама опускает голову.
– Мы с мамой Килиана просидели несколько часов взаперти. Она рассказала мне о домах-минус. И о домах-плюс. Мы не знали, Йона…
– Я тебя предупреждала. Ты мне не поверила.
– Да. Я не верила, что в людях может быть столько зла. И мне было непонятно, откуда ты можешь знать о таких вещах. Что мне оставалось делать?
– Доверять мне.
– Да. Но и ты тоже могла бы больше мне доверять. Если бы ты рассказала, чем ты занимаешься…
– Чтобы ты потом всё рассказала папе. А мы с тобой прекрасно знаем, что единственное, чего хочет папа, – зарабатывать баллы.
