После нескольких ударов толпа прекратила напирать на тонкую цепочку стражников. Люди переглядывались и ворчали, но больше не лезли вперед. Фон Ройц перевел дыхание. Ну теперь главное, чтобы отец Иоахим не подкачал, смог уверить людей, что опасность им грозит не столь уж великая и что приезжие не имеют отношения к злодеяниям, напротив – они едва ли не единственная надежда горожан. Священник, впрочем, и сам это прекрасно понимал. Вот он подошел к краю помоста, уперся животом в перила и простер руки к толпе:
– Возлюбленные дети мои!
Площадь в Шаттенбурге была немаленькой, на горле инквизитора от предельных усилий вздувались жилы.
– Услышьте меня!
Но речи его не суждено было прозвучать. Сначала барон увидел, как Микаэль мягко, по-кошачьи вскочил на перила. Потом – как слева, шагах в двадцати от помоста, из толпы взмыл в воздух большой – с голову младенца – темный шар. Предмет летел прямо к ним, роняя искры и оставляя в воздухе тонкий дымный след, словно внутри него что-то горело. А нюрнбержец, оттолкнувшись от перил, уже метнул себя туда, откуда швырнули шар.
Девенпорт, оказавшийся ничуть не медленнее Микаэля, взлетел по ступеням, бесцеремонно оттолкнул Ойгена и взмахнул шестом, пытаясь отбить странную штуковину, но в тот же миг раздался громкий хлопок, помост окутался белым дымом, в воздухе завизжали осколки.
Это было уже слишком. Крича, люди бросились с площади. Стоны раненых, находившихся ближе всего к месту взрыва, смешались с воплями тех, кто стоял поодаль и вовсе не понимал, отчего вдруг все ринулись прочь. Скорее убежать, быстрее скрыться, схорониться за толстыми дверями и непроницаемыми ставнями, при этом не упасть, не оказаться прижатым к стене, чтобы не затоптали, не смяли, как лист лопуха…
Фон Ройц со стоном поднялся, поморщился от боли в рассаженном локте. Бургомистр, прижавшись спиной к столбу, хлопал глазами. Инквизитор… Проклятие, похоже, он ранен! По левой кисти Иоахима тянулись тонкие струйки крови. Барон вынул из ножен короткий кинжал, вспорол рукав верхней сутаны, на котором расплывалось влажное пятно, потом – рукав сутаны нижней. В мякоти плеча глубоко засел немаленький, в два пальца, рваный кусок олова – не иначе осколок шара. Кровило сильно, но от такого не умирают. Отодрав напрочь оба рукава и распоров кусок белой сутаны на полосы, фон Ройц перетянул плечо инквизитора плотной повязкой.
– Благодарю, – прохрипел отец Иоахим. – Не обращайте внимания, барон, не впервой. Пока и так сойдет, а потом в «Кабанчике» залатают.
Ойген фыркнул, но его уважение к священнику несколько выросло. «Не впервой» – слыхали вы такое? Однако…
Перед помостом несколько горожан – кто стоял, кто сидел – стонали от боли, но фон Ройц уже видел, что ничего серьезного с ними не случилось: небольшие осколки попали кому в ногу, кому в руку.
За спиной послышался топот, потом звук удара и стон. Барон обернулся. Посреди помоста на коленях стоял хорошо одетый парень: правая рука его была заломлена за спину, левой он ощупывал лицо, где под глазом наливался синяк. Микаэль, крепко удерживавший пленника за вывернутую руку, негромко сказал, обращаясь к инквизитору и барону:
– Это он кинул.
– У тебя кровь на пальцах, – заметил Ойген.
Воин равнодушно пожал плечами:
– Царапина. При нем нож был, а я немного… поторопился.
Фон Ройц подошел к молодому человеку, взял за гладко выбритый подбородок, спросил, глядя в карие с прозеленью глаза:
– Ну и кто же ты такой?
Тот прищурился, скривил окровавленные губы, но ничего не сказал. Впрочем, горящие яростью взгляды, которые этот малый метал в инквизитора, были более чем красноречивы.
– Ладно, разберемся, – негромко произнес Ойген. – Оливье, этого связать – и в «Кабанчик». Суньте его в погреб, да под хороший присмотр. Дитрих и Гейнц, думаю, справятся прекрасно.
Потом повернулся к фон Глассбаху:
– Бургомистр, скажите своим стражникам, чтобы прошли по городу и успокоили людей – вы же не хотите, чтобы жители сейчас наперегонки начали разбегаться по округе? Мол, не случилось ничего страшного… В общем, пусть наврут чего-нибудь, но убедительно. Договорились?
И, не дожидаясь ответа, зашагал прочь.
На площадь Альма не пошла. Зачем? С крыши дома ратмана Франца Краниха все было прекрасно видно. Под нежарким сентябрьским солнцем черепица немножко нагрелась, лежать на самом коньке, свесив ноги на разные стороны, было очень даже удобно.
Впрочем, когда на площади закричала Клара Циглер, Альме стало не до теплой крыши. Расширившимися глазами девочка смотрела, как начинает бурлить толпа, как взлетают в воздух сжатые кулаки и как горожане волной накатываются на стражников у помоста. Вот это да! Сейчас бы юркнуть в толпу, коротким ножичком срезая с поясов кошельки с медяками… Нет-нет, ведь она обещала отцу Теодору!
Тут Альма увидела, как с помоста прямо в толпу, словно ныряльщик в озеро, сигает крепкий дядька. Э-э, да это же тот самый, со шрамом! А чего он туда скакнул-то?
